— А чем она знаменита?
— Ой, да к ней народ со всей Москвы едет, чтобы она погадала и порчу сняла, или сглаз там какой! — Люсинда пожала плечами, удивляясь, что Добровольский не понимает такого простого дела. — К ней Ашот каждую неделю ездит, и она ему советы дает, прям жить без нее не может. Чуть что, сразу — Люба, погадай мне! Вот она и рассказывала тогда, что карты у ней беду предвещали, а она все понять не могла, на кого беда-то выпадает! А оказалось, на Парамонова.
— А зачем вам наши соседи? — спросила Олимпиада.
Она мешала ложечкой чай и очень следила, чтобы это было красиво.
Она все еще мечтала «произвести впечатление», хотя в присутствии Люсинды это вряд ли было возможно.
— Я хочу знать, что здесь происходит.
— Вы?! — поразилась Олимпиада. — Зачем это вам?! Вы живете… не здесь, и вряд ли вас могут интересовать наши дела.
Не мог же он ей сказать, что его «наши дела» как раз и интересуют.
— Когда у меня под носом погибают два человека, я должен понимать, что происходит.
— Он добавил себе чаю и объяснил невозмутимо:
— В целях собственной безопасности.
Олимпиада пожала плечами.
— Про слесаря мне ничего не известно, — продолжал Добровольский, — а про того, кто упал с крыши, мне сказали, что следов насилия нет и дело не возбуждается.
— Ведь он же выпимши был, — опять встряла Люсинда. — Так жена его сказала. Ух, не люблю я ее, противная тетка, ужас! А если он под градусом был, то и сдуло его с крыши, как ветром, понимаете?
— Нет, — сказал Добровольский, — не понимаю.
На краю крыши видны отчетливые следы его ботинок. Там, где он потерял равновесие. Если бы он оступился и упал, следы бы смазались. Вряд ли он прыгал с крыши из стартовой позиции, сильно оттолкнувшись!
— Зачем же ему толкаться?… — пробормотала Люсинда и посмотрела на Олимпиаду. — Он и не толкался! Его качнуло, он и того… свалился.
— Откуда тогда следы, если, как вы говорите, его качнуло? Нет. — Добровольский поднялся, подошел к секретеру, открыл резную крышку и достал невиданную квадратную бутыль с хрустальной пробкой, от которой во все стороны прыскали холодные искры, так играл свет.
— Выпьете со мной виски?
— Да, — согласилась Олимпиада Владимировна.
— Да, — согласилась Люсинда Окорокова.
На свет явились три стакана, тяжеленные, широченные, с толстым дном.
— Ну и стаканище, — протянула Люсинда, взвешивая тару на ладони. — Жуть! Полкило, не меньше.
