— Липа, — сказал издерганный молодой человек и странным, умоляющим жестом прижал к себе портфель поплотнее, как младенца. — Липа, я должен ехать!
— Олежка, ты же видишь, что тут творится!..
— Вижу, — согласился Олежка, и лицо у него сморщилось, стало совсем детским. — Но я-то ничего не видел! Ничего!.. Я должен ехать!
Олимпиада Владимировна пожала плечами:
— Ну, уезжай.
— Так они же меня не отпустят!
— Похоже, нет.
— Ну, скажи им, чтобы они меня отпустили. Липа!
— Я?! — поразилась бедная Олимпиада Владимировна.
— Я должна сказать?!
— Ну, хотите, я скажу, — внезапно предложил Добровольский.
— А вы-то тут при чем?!
— Какая разница, кто скажет? Все равно полиция никого не отпустит, это совершенно очевидно!..
По лестнице на площадку второго этажа поднималась Парамонова, а за ней трюхала вертлявая старушка. Парамонова качалась из стороны в сторону, как будто тянула тяжелую баржу, а старушка подпрыгивала и старалась рассмотреть, что происходит на площадке.
В это время на третьем этаже вдруг хлопнула дверь — все замерли и подняли головы, — заскрипели ступеньки, на стену упала длинная тень и показались кеды на белой резиновой подошве, потом вытянутый и побелевший от многочисленных стирок некогда синий свитерок, на который опускалась монументальная борода.
— Я пришел сказать, — сказал обладатель бороды замогильным голосом и поднял вверх правую руку. — Я пришел сказать вам: случилось то, что должно было случиться!
Олимпиада от растерянности посмотрела почему-то на Добровольского, Люсинда прыснула со смеху, бабки переглянулись, а Парамонова вдруг перестала раскачиваться, схватилась за перила и прошипела:
— Ах ты, сучок болотный! Сидишь себе в норе, носа не кажешь, да?! Случилось, что должно! Да ты же его небось сам и подтолкнул! Ты хде был все это время?! Ты хде был, когда мово мужа с крыши кидали?! Бомж проклятый, писатель он, видали мы таких писателей!
И она бросилась вперед и вцепилась ему в бороду так, что Жорж Данс зашатался и упал.
Вдвоем с Парамоновой они покатились по ступенькам, сбили с ног гадалку Любу, которая только охнула и села на них верхом.
Парамонова выла и молотила кулаками куда ни попадя, Жорж выворачивался и кричал, и все про то, что он точно знал, что так и будет, где-то лаяла собака, Люсинда хохотала во все горло, истерзанный молодой человек с портфелем стонал, а Олимпиада кричала:
— Остановитесь! Остановитесь же! — И, кажется, в воздухе над ними реяли клочья вырванной бороды.
