Хотел избавиться так, чтобы не осталось следов, и у него не вышло: он хоть и разбирается в проводах, но все же недостаточно для того, чтобы все грамотно и правильно взорвалось и именно в подходящее время! Он раскроил Племянникову череп ударом молотка, привязал ему на живот взрывчатку, вытащил его из своей квартиры, протащил по площадке, благо тут идти два шага, и был уверен, что по утреннему времени его никто не заметит! Его никто и не заметил. Он прислонил тело к твоей двери — на пять минут или около того.
— Почему к моей?! Откуда он знал, что мы выйдем?!
— Оттуда, что он вас слышал. Точно так же, как я слышал, что в квартире Племянникова кто-то разговаривал утром в ту же субботу. Двери рассохшиеся, слышимость отличная. Я думаю, что все соседи, кто еще жив, в курсе, как ты вопишь, когда тебя щекочут.
— Павел!
Добровольский уткнулся в свою кофейную чашку, — Павел, я хочу услышать продолжение.
— Разве?
— Да, — настаивала Олимпиада. — Совершенно точно.
— Володя рассчитывал, что труп упадет, как только откроется дверь, и все здесь взлетит на воздух. Весь дом, понимаешь? Раз-два и готово, никаких следов. Даже если компетентные органы и нашли бы на месте взрыва следы лаборатории, все равно доказать Володину причастность или просто заподозрить его в том, что он заказывал Племянникову устройства, было бы невозможно! Кстати, вполне вероятно, что и искать никто ничего не стал бы! Дом старый, жильцов мало, написали бы в протоколе «взрыв бытового газа», и все.
— Добровольский помолчал. — Хотя мне идея со взрывом представляется малоэффективной и какой-то слишком… прямолинейной. Думаю, Володя решил его устроить, потому что запаниковал, когда узнал про писателя. Видимо, его хозяева — люди весьма серьезные, за те промахи, которые допустил слесарь, они бы Володю вашего на разноцветные ленты порезали. А так… концы в воду. Причем сразу все концы и в очень мутную воду.
— Но ведь все погибли бы, — дрожащим голосом произнесла Олимпиада Владимировна.
— Даже кот Василий. Если не от взрыва, так под завалами. Дом стоит обособленно, спасатели приехали бы не сразу. За нами стройка, мало ли что там, на стройке, грохочет! А он… он знал, что сейчас рванет, вышел из подъезда, сел на мотоцикл и уехал?!
— Боюсь, что да.
Олимпиада помолчала, пораженная глубиной человеческого свинства, которая внезапно открылась перед ней. Свинства и наплевательства.
