И, главное, как быстро, долго не мучили!
— А ты… давно в Москве живешь? — выбираясь из-за пульта, спросил Федя и поправил на голове бандану. — Ланка, быстро сгоняй за моей курткой, я поехал! И где, черт возьми, Расторгуев?! Давно живешь, спрашиваю, Окорокова?
— Пять с половиной лет.
— А чего с дикцией беда такая? Ты где работаешь, в котельной, что ли?
— Не, я на рынке, — сказала Люсинда и шмыгнула носом. Гитару она прижимала к себе — единственное и последнее, что у нее осталось. Только больше в ней не было надежды.
Гитара даже позвякивала безнадежно, пусто.
Они шли по коридору, впереди продюсер, который теперь вдруг начал почесываться и все время чесал башку под банданой, за ним, едва поспевая, Люсинда с пустотелой гитарой, а за ней все остальные, гуртом, как овцы. В пути некоторые отставали от стада, а другие, наоборот, прибивались. Продюсер разговаривал сразу со всеми, и оттого Люсинде казалось, что ее он не слышит.
Впрочем, теперь она ему совсем неинтересна — «прослушивание» провалилось с треском!
Федор поймал за рукав какого-то очень делового юношу в джинсах, которые едва держались на его заду, и в короткой маечке, открывавшей пупочек, окруженный несколькими бриллиантами.
Юноша, увидев крестный ход, возглавляемый продюсером Корсаковым, сразу очень засуетился:
— Васек, брателло, ты чего вчера в ГЦКЗ устроил?
— Федь, да ничего я не устроил, я так просто…
— А если так просто, то вали в народное хозяйство, а у меня ты больше не работаешь, ясно? Лана, где моя куртка?! Окорокова, а ты шевели, шевели копытами, мне Пашка приказал тебя еще везти! Где твой макинтош, в приемной, что ли?
— Какой… макинтош?
— Эппл, — совсем уже непонятно заорал великий продюсер, — куртка твоя где, или в чем ты была?! Где бросила, Окорокова?
— Федя, здесь, я несу.
Вот твоя, а вот… этой. Возьмите, девушка! Ты мне должен смету подписать на Стерлитамак. Федя? Федя!
— Приеду, подпишу, не суй, я чего не читал, не подписую, поняла?!
— Поняла, не подписуешь!
Люсинда сопела, надевала куртку.
На глаза у нее опять наворачивались слезы, только на этот раз слезы поражения.
Гитара звякнула, и Люсинда прижала ее к груди.
— Ка-акой у тебя бюст, Окорокова, — протянул ужасный продюсер, — с твоим бюстом только в стриптиз! В церковный хор не возьмут, до искушения недалеко!
Они вышли на улицу, к красному, длинному, хищному «БМВ», и Федор открыл ей дверь. Люсинда села. Ей было на все наплевать, даже на «БМВ». Особенно на «БМВ».
