Это твоя звездища, да? Артем, быстро освободи нам вторую студию, или там нет никого? Володьку туда и Лану, я буду через три минуты! Кофе мне даст кто-нибудь или нет?
— Я уезжаю, — как ни в чем не бывало заявил Добровольский и сложил свой компьютер, как книжку, — ты за нее отвечаешь, понял, гопник?
— У-у-у, — заревел гопник, — каких ты слов-то понабрался! Это тебя звездища выучила, что ли?
Тут он хлопнул Добровольского по плечу, а потом уставился на Люсинду. Глаза у него были очень светлые и холодные как лед.
Люсинда первый раз в жизни вдруг поняла, что это значит, когда глаза — как лед.
Это значит — очень страшно. Это значит — решается судьба. Это значит — последний шанс, вот что это значит!
— А ты с ней амуры крутишь, что ли? Так я тебе зачем? У тебя денег куры не клюют, сними ей клипок, ролик-кролик в ротацию, и пару хитов купи, делов-то!
— Федя, заткнись, — велел Добровольский, как давеча Люсинде. — Прослушай ее, или что ты еще делаешь, и позвони мне. Только я тебя предупредил — ты за нее отвечаешь.
Посадишь в машину и привезешь домой. Договорились?
— Договорились. Отвечаю. Домой, — пролаял Федя. — А как насчет амуров?
— Я не кручу, — объяснил Добровольский. — Я хочу, чтобы ты ее послушал. Она подруга моей… девушки.
— Ах, у тебя девушка-а! Девушка, девушка, как вас зовут? Федя! Ну и дура!
— Вот именно, — сказал Добровольский. — Люся, вы его не бойтесь. У него такой имидж, хама и недоумка!
— Так я и есть хам и недоумок, — согласился Федя.
— Кофе мне быстро, всех уволю к свиньям собачьим! Дерьмо! Как ее зовут, я прослушал? Тоже Федя?
— Люся, — поблеяла Люсинда, — Люся Окорокова я.
— Прелестно, — оценил Федя, — мне везет! Что ни звездища, то Люся Окорокова, как на подбор! Так, пошли. Только быстро! У меня через час встреча в городе, я должен тебя послушать и отвезти, а то твой принципал сдаст меня в Интерпол.
— В каком… городе? — совсем уж струхнула Люсинда. — Кто… принципиальный?
— Наш город называется Москва, образованная ты наша! Ну, а про принципала тебе все равно не понять.
Ну, быстро, быстро!
И все случилось.
Это не похоже было на триумф, и на Галину Вишневскую не похоже, и на сбывшиеся надежды тоже. Это было ни на что не похоже.
Ее поволокли по коридору, как жертвенную овцу, невесть куда, и она все оглядывалась на Добровольского, как ребенок, которого первый раз сдают в детский сад, и ему так страшно, так непонятно, и неизвестно, заберут ли домой!..
