Должно быть, это было очень глупо, и глянцевые Библия, Коран и катехизис на этот счет почему-то помалкивали, рассуждая все больше о том, как именно следует соблазнять шефа во время совещания, но Олимпиада твердо знала, что мир устроен именно так.
В центре его Добровольский. На орбите она, Олимпиада, а в некотором отдалении, на прочих орбитах, все остальные люди и события вроде увольнений с работы, взрывов и подозрений.
Ей весело было идти за увольнением — вот что с ней сделалось.
Секретарша сочувственным кивком показала ей на дверь — входи, мол, раз уж так получилось! — и Олимпиада вошла.
— Можно, Николай Вадимович?
— Входите.
Он сидел в кресле, очень молодой и усталый, бабушка говорила «покрытый интересной бледностию», и слушал Марину Петровну, которая что-то ему втолковывала очень тихо. Начальник смотрел на свои ногти, словно прикидывая в это время, не сделать ли ему маникюр, и по его лицу было не слишком понятно, о чем он думает.
— Ну что? — спросил он, когда Олимпиада уселась напротив Марины Петровны и они оказались в равном положении, по обе стороны стола в кабинете большого начальника.
— Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем?
Олимпиада молчала. Она ни с кем не ссорилась.
Марина Петровна подалась вперед, почти легла грудью на стол и заговорила совсем уж тихо, зашептала почти.
Олимпиада разбирала только слова «халатность», «коллектив», «нездоровое отношение».
Вот сразу после «нездоровых отношений» на столе у него и зазвонил телефон.
Николай Вадимович с ненавистью посмотрел на него, но трубку не взял.
Марина Петровна тоже покосилась и, решив, что начальник отвечать не станет, сунулась к нему опять, но телефон не унимался.
Начальник покачался в кресле — Марина все шептала, — протянул руку и нажал кнопку.
— Я занят, — громко и неприязненно сказал он, — потом, все потом.
Марина шептала еще долго. Олимпиада, соскучившись, осмотрела кабинет — ничего особенного, — осмотрела потолок — совсем ничего особенного — и кинула взгляд на пальму. В пальме примечательным было то, что она, кажется, собиралась цвести.
По крайней мере на макушке у нее смешно торчала гроздочка белых жалких бутонов.
— Ну так, — сказал Николай Вадимович, когда Олимпиада, потянувшись разглядеть цветочки, чуть не свалилась со стула, — бабские дрязги на работе — это совсем никуда не годится, милые дамы.
— Но, Николай Вадимович!..
— Нет никакой работы, — заявила Олимпиада совершенно спокойно. — Есть ее видимость, да и то так себе, не очень.
