Говорит, тебе же все равно с кем, а я не могу, с ума схожу с этой рыбой мороженой. С тобой то есть, Липа! Ну, я его и толкнула, а он мне… по морде.
— Да врет она! Ты что, не видишь?!
— Да ты же ничего не можешь! — с безмерным удивлением выговорила Олимпиада. — Раз в год, да и то не в каждый! А ты, оказывается, гигант секса?!
И тут она размахнулась и врезала Олежке по носу, да так, что голова у него запрокинулась и из носа тут же показалась кровь — Олимпиада была девушкой высокой и довольно сильной, немецких кровей, а Олежка не ожидал нападения.
Он схватился за нос, ощупал его со всех сторон, отнял руку и посмотрел на свои пальцы.
— Дура, блин! — крикнул он. На пальцах была кровь. — Ты чего дерешься?!
— Ты подонок, — сказала Олимпиада. — Мелкий, скользкий подонок, и пошел вон отсюда!
— Я сначала не понял, почему твоя подруга мне соврала, — обстоятельно объяснил Добровольский Олимпиаде. — Она никак не могла ответить, как оказалась между первым и вторым этажом и почему держится за щеку! А она не ответила, потому что думала, что ты на нее рассердишься и не поверишь в то, что твой… кавалер повел себя так скверно.
— Да уж! — с ненавистью произнесла Олимпиада. — Скверно!
— Но сразу было понятно, что, если не она скинула с крыши Парамонова, значит, произошло нечто, что могло расстроить или задеть именно тебя.
— Почему меня? — Олимпиада завела за спину руку, которой дала Олежке в зубы, и вытерла ее о штаны.
— Потому что ты — единственный человек, с которым она дружит в этом доме, — пояснил Добровольский, — и который для нее важен. Она не могла тебя так подвести.
— Это точно, — согласилась Олимпиада.
— А может, она как раз и скинула с крыши вашего Парамонова! — крикнул Олежка, не отнимая руки от лица. Из носа все еще покапывало красным, и другую руку — горстью — он держал под подбородком, но не делал попыток встать, чтобы пойти умыться — боялся, что Олимпиада опять полезет в драку.
— Да она на рынке работает, они все там шлюхи базарные, и ножом могут пырнуть, и…
Зря он это сказал!
Олимпиада Владимировна подскочила к креслу, нагнулась, будто собиралась его расцеловать, но вместо этого двумя пальцами защемила многострадальный нос, отбросив Олежкину руку.
Он по-заячьи закричал и забился. Кончик носа у него побелел.
— Одбусди! Одбусди, дуда! — кричал он не слишком внятно из-за зажатого носа.
