— Страсти какие, — сказала Люсинда задумчиво и выложила историю о том, как в станице Равнинной шабашники чуть не до смерти зарезали пьяного попика и все неделю боялись на улицу выходить и даже стали двери запирать, чего отродясь не делали.
Она быстро съела свою порцию салата из крабов, глотнула вина и потянулась к своей гитаре. Она вообще все время на нее посматривала заговорщицки, как на лучшего друга, с которым у нее есть какая-то общая приятная тайна.
— Ах да! — спохватился Добровольский. — Это очень хорошо.
Я давно хотел попросить вас спеть.
— Меня?! — поразилась Люсинда. — Меня — спеть?
— Да, — сказал Добровольский. — Спойте, пожалуйста. Что-нибудь собственного сочинения, если можно.
Бедная Люсинда совершенно растерялась, даже рот разинула.
Тетя Верочка с пением гоняла ее взашей. Олимпиада говорила, что она «занимается ерундой», а этот во всех отношениях положительный мужчина вдруг попросил ее спеть?! Вот так просто взял и попросил?! Да еще собственного сочинения?!
Тут ей стало так страшно, как будто предстояло выступать в «Олимпийском» перед многотысячной толпой фанатов и поклонников.
— А может… не надо? — робко спросила она и подула на гитару, сдувая пылинки.
Добровольский был неумолим. Конечно, надо. Он давно хотел послушать, но все не удавалось, и вот наконец — такая удача! Просим, просим, или что-то в этом роде.
— Ну хорошо, — сказала Люсинда угрожающим тоном и шмыгнула носом от неловкости. — Ну ладно. Песня про… Ну, в общем, сами догадаетесь про что. Это я сама сочинила.
Она перехватила гитару, устроила ее поудобнее, занесла руку, подумала и добавила:
— Это я все сочинила, и стихи тоже.
Олимпиада отвернулась. Ей было стыдно. Она знала, какие именно стихи пишет Люсинда Окорокова. Зачем Добровольский заставляет ее позориться?! Ведь все и так яснее ясного!
Люсинда взяла аккорд, сбилась и взяла еще один. Прокашлялась и наконец заиграла и запела.
Добровольский слушал.
Олимпиада примерно со второго предложения неожиданно тоже стала слушать.
По Тимирязевскому лесу рядом с папойШагала смело я в зеленых теплых ботах,И ель нахальной женственною лапойМой капюшон царапала в воротах.
И белки рыжие, в ладонь засунув ушки,Над горсточкой орехов колдовали.Была я счастлива. Мы грызли с маком сушки,А после сладким чаем запивали.И лес шептал, вздыхал смолистым ветром,И улыбались встреченные нами.И папа, помахав полями фетра,Цветы срывал, чтоб отнести их маме!Вот такая это песня, и Люсинда Окорокова пела ее с чувством.
