Олимпиада изо всех старалась не заплакать.
— Мамочка, — жалобно пролепетала она, когда мать перестала биться. — Я тебе поесть привезла. Ты… поешь. Там вкусное. Ты любишь.
И она кинулась к своим пакетам и стала доставать свертки и банки и швырять их на стол, и даже Станислав прибрал подальше свою бутылку, так отчаянно она швыряла:
— Вот колбаса докторская, сыр, хлеб, шпроты, мама! Хочешь, я тебе открою? И на бутерброд положу! И давай выгоним их всех, мам! Пусть они идут себе, а мы поедим! Давай, а?!
— Ничего мне уже не надо, дочка, — сказала мать и улыбнулась Олимпиаде.
— Ты езжай. Езжай. Чего уж теперь.
— Ку-уда?! — весело взревел Станислав. — А покойника помянуть? За упокой души, так сказать, тяпнуть?! Никуда не пущу, пока не тяпнешь!"
"Олимпиада исподлобья посмотрела на него. Мать, опершись на обе руки, не поворачивалась от плиты, и одна сальная прядь, похожая на серый крысиный хвост, вывалилась из пучка.
Олимпиада взяла бутылку за горлышко и по очереди, один за одним отлепила от нее пальцы Станислава. Размахнулась и вышвырнула ее в окно.
Повернулась и вышла.
***— Господи-и, — протянула Люсинда и взяла на гитаре широкий аккорд, очень и очень печальный, — я теперь, когда на лестницу выхожу, все по сторонам смотрю. Жду, как бы еще откудова покойник не вывалился!
Олимпиада быстро готовила салат из крабов — много-много крабов, горстка рису, яйцо и майонез.
Она готовила этот салат очень редко, только когда нуждалась в срочном утешении.
Люсинда тоже сказала, что она нуждается в утешении, и поэтому вот, видишь? И показала Олимпиаде гитару, которую до этого прятала за спиной. Лицо у нее было совершенно счастливое.
— У тебя с работой проблемы, этот Ашот, не ровен час, объявится, — в сердцах выговорила Олимпиада, — денег ни копейки, и еще тетка, а ты гитару купила!
— Да как же мне без гитары, я без нее никак не могу, — заторопилась Люсинда, часто-часто моргая.
— Я же без нее пропадаю совсем, Липочка! Ни спеть, ничего! Только я хотела попросить, чтобы она уж у тебя постояла, а то тетя Верочка… выбросит.
