— Мама, — сказала Олимпиада, стараясь не обращать на мужика внимания, — смотри, какое все вкусное!
Мужик уже хищно, как собака в помойке, копался в ее пакетах, и она сдерживалась изо всех сил, чтобы не вырвать их у него из рук, не закричать, не надавать по испитой, наглой морде, не вытолкать его взашей сию же минуту!
— Станислав, — сказала мать, — Станислав, отдайте жратву обратно! Мы не графья, мы и своего похаваем!
Она повернулась обратно к плите и снова загрохотала своими кастрюлями. Жидкий и бедный пучок волос, который она закалывала до сих пор, возмущенно и жалко подрагивал.
— Мам, — пробормотала Олимпиада, потому что совершенно не знала, о чем говорить, — а у нас соседа убили, дядю Гошу Племянникова, помнишь его?
— Зачем мне всякую шваль помнить? — спросила мать тут же.
— Ну, вечная память, — пробормотал мужик, пошарил под столом и вытащил непочатую бутылку. — А что, девчонки! — громко и радостно возопил он и щелкнул по бутылке желтым кривым ногтем, под которым слоем лежала черная грязь.
— А ну-ка за упокой души раба божьего, как его?…
— Сказано, сегодня больше не пью, Станислав! — рявкнула мать. — А раз сказано, значит, не пью!
Она пошатнулась, и Олимпиада поддержала ее под локоть. Мать вырвала руку.
— А что мамаша моя сумасшедшая? — спросила она пронзительно и засмеялась таким смехом, каким смеялись артистки в кино в семидесятые годы. — Все срамит меня, все позорит? Вот какая мать у меня, — добавила она, оборотясь к Станиславу, — у других матери за детей горой стоят, а моя только меня позорит, только срамит! И то ей не так, и это не эдак! Я ей говорю — еще попомнишь ты доченьку свою и как ты ей всю жизнь изломала! Еще попомнишь!
— Мама, бабушка давно умерла.
Ты что, забыла?
— А что это я должна забывать? Я что, ненормальная?! Это вы все считаете, что я урод! Врачей по моему следу пускаете, как собак! Станислав, слышите, врачей! А я понормальней многих буду! Так ей и передай.
— Кому, мама?
— Матери моей, умнице-разумнице, которая меня из дому выгнала и знать не желает!
— Бабушка давно умерла, мама!
Тут мать вдруг схватилась за голову, сильно нагнулась и стала биться о плиту:
— А я-то что же не умерла?! Когда же я-то умру?! Господи, да за что мне все это?! Да сколько это будет продолжаться?! Боже мой, боже мой, говорят, ты милосерден, да что ж ты допускаешь, чтобы так человека расплющило и раздавило!.
.
Станислав, сдиравший пробку с водочной бутылки, на секунду замер, посмотрел уважительно и икнул.
