Схватившись за боковины холодильника, я прижался лбом к его стальному корпусу. Это не имеет значения, сказал я себе. Все в порядке. У меня дерьмовые родители, но у кого они нормальные? Я оттолкнул Тэйт, но на свете есть и другие девушки. Я не имел ни малейшего понятия, что я, блин, буду делать со своей гребаной жизнью, но мне было всего восемнадцать – или почти что восемнадцать.
Все. Нормально.
Я вцепился в холодильник еще сильнее, желая поверить в эту ложь.
А потом я увидел себя со стороны: как я стою в кухне один и обнимаю холодильник.
Говорю себе, что у меня все в порядке.
Твою мать.
Я ударил ладонью по стальной дверце. А потом еще и еще. Все мышцы в теле словно одеревенели. Мэдмэн взвизгнул и засеменил прочь.
Все то дерьмо, которое мать расставила на верху холодильника, опрокинулось или упало на пол, а я продолжал. Обеими руками снова и снова толкал его в стену.
Мне было не больно, когда рядом был ты.
Тэйт морочила мне голову. Почему я не мог просто забыть ее?
Я остановился, мои плечи опустились, я с силой втягивал и выпускал воздух из легких, но этого мне было мало.
Развернувшись, направился к лестнице. Матери вечером не будет, а значит, я могу достать «Джека»[9]. Из-за того, что она была алкоголичкой, я прятал выпивку подальше. Но сегодня вечером мне нужно было отключиться. Я не мог переварить эту боль. Я не мог справиться и хотел напиться до отупения.
На пути к лестнице я заметил, что входная дверь открыта.
Черт.
Она, должно быть, не защелкнулась, когда я захлопнул ее, войдя в дом.
А Мэдмэн выбежал на улицу, в этом я не сомневался.
Я пнул ногой дверь, и она закрылась. С грохотом.
Зашибись. Даже собака ушла.
Оказавшись у себя в комнате, я полез в запасы спиртного, которое мы с Мэдоком стащили у его отца, и достал бутылку виски.
Стянув с себя толстовку и футболку, я разулся и, откупорив бутылку, сделал несколько больших глотков, чтобы заглушить голос Тэйт в своей голове.
Но, подойдя к окну, застыл.
Она была там.
Танцевала.
Прыгала по комнате с закрытыми глазами.
Перед мысленным взором промелькнул ее образ в фиолетовой ночной рубашке, но я не помнил, с чем оно связано.
Тэйт танцевала ничуть не лучше меня. Я едва не рассмеялся, когда она подняла руку, изображая «рожки» над головой, и громко подпевая. Грудь сдавило от желания обнять ее.
В этот самый момент мне захотелось ее вернуть.
Но что я, черт возьми, скажу ей? Я не мог рассказать ей всего.
Ни за что.
