Боль вернулась, мне было так плохо, когда ты меня возненавидел. Моя гроза ушла, и ты стал жестоким. Этому не было объяснения. Ты просто исчез. И мое сердце разрывалось на части. Я скучала по тебе. Я скучала по маме.
Слеза скатилась по ее щеке, а у меня в горле встал ком.
Тэйт смотрела на меня так, как прежде: словно я был для нее всем.
Я слушал ее, и тонны воспоминаний кружились в голове.
Все эти мерзости, которые я вытворял, чтобы доказать, что я сильный. Доказать, что не нуждаюсь ни в ком, кому не нужен я.
Я сглотнул, пытаясь унять гулкое биение сердца.
Любила ли она меня тогда?
Нет.
Тэйт лгала. Наверняка лгала.
– Хуже всего стало, когда ты начал меня обижать. Твои слова и поступки заставили меня возненавидеть школу. Из-за них даже мой собственный дом стал чужим.
Ее глаза вновь наполнились слезами, и мне хотелось крушить все вокруг.
Она страдала. Я был, черт возьми, несчастен. И ради чего?
– Мне по-прежнему больно, но я знаю, в этом нет моей вины, – продолжала Тэйт, и ее губы сжались в тонкую полоску.
– Я могла бы описать тебя множеством слов, однако лишь одно включает в себя грусть, злость, ничтожность, жалость – это слово «трус». Через год меня тут не будет, а ты останешься неудачником, чей высший предел существования ограничится школой.
Ее взгляд снова сосредоточился на мне, а голос набрал силу.
– Ты был моей бурей, моим грозовым облаком, моим деревом под проливным дождем. Я любила все эти вещи, и я любила тебя.
Но сейчас… ты чертова засуха. Я думала, все сволочи водят немецкие машины, но оказалось, что мерзавцы в «Мустангах» тоже могут оставлять шрамы.
Мои руки сжались в кулаки, я словно оказался в тесной комнате, из которой нет выхода.
Я не сразу понял, что весь класс ей аплодирует – нет, не просто аплодирует – одноклассники устроили ей настоящую овацию. Все сочли ее «выступление» блестящим. А я не знал, что мне, черт возьми, с этим делать.
Тэйт вела себя так, словно я был ей не безразличен.
Она помнила все хорошее, что между нами было. Но конец… конец был такой, словно она прощалась.
Она поклонилась, и ее волосы рассыпались по плечам, а потом улыбнулась печальной улыбкой. Как будто ей было хорошо, но она чувствовала себя виноватой из-за этого.
Послышался отдаленный звук звонка, и я поднялся с места, прошел мимо парты, за которую она снова села, и к двери, чувствуя себя так, словно шел по какому-то гребаному туннелю.
