Он очень привязан к ней. Нет, нам он ничего такого не говорил, но это видно. Видно по тому, как он накидывает куртку ей на плечи, когда в участке холодно. По тому, как ездит в Вингокер за ее любимым сортом чая. Как следит за ней взглядом, когда она ходит по комнате.
Думаю, это и есть любовь.
– А что ты думаешь о номере на ладони? – спрашивает Андреас.
Я пожимаю плечами и задумываюсь о цифрах на израненной коже Ханне.
– Может, телефонный номер. Или код. То, что она хотела запомнить, но не могла записать в дневник.
– Координаты? – предполагает Андреас.
– Вряд ли. Но я проверила. Если и координаты, то не в нашем районе.
Андреас листает блокнот.
– Сванте получил данные от мобильного оператора. Ни Петер, ни Ханне не были в пятницу вечером в Катринехольме, хотя собирались. Или, во всяком случае, их мобильные были в Урмберге. Телефон Ханне имел контакт с антенной возле проселочной дороги в районе семи вечера в пятницу. После этого никакой информации. Телефон Петера – с той же антенной в районе восьми.
Не знаю, что это означает, но не думаю, что они покидали Урмберг. Я прошелся по списку их телефонных разговоров и смс, тебе тоже советую глянуть. Кредиткой Петера последний раз пользовались в пятницу.
– Что они делали в лесу? – озвучиваю я свои мысли.
– Да, черт возьми, что они делали в лесу? Я говорил с криминалистами. Они нашли отпечатки ног рядом с местом, где обнаружили Ханне. Кто-то ходил по глине в туфлях на высоких каблуках. И потерял пайетку.
– Значит, она была права, женщина-водитель, обнаружившая Ханне, когда говорила, что видела девушку в золотистом платье.
– Судя по всему, да. Но толку от этой информации мало. Одни вопросы, никаких ответов. Куда ехали Петер и Ханне? Где Петер? Кто была эта девушка и что она делала в лесу? Где, черт побери, машина Петера?
Мы замолкаем. Нашу фрустрацию от этой ситуации невозможно передать словами.
Андреас смотрит на меня и улыбается.
– Кстати, я вспомнил кое-что важное.
– Да?
– Не поехать ли нам вечером в Вингокер пропустить по пиву?
Я снова чувствую, как во мне поднимается волна раздражения.
А ведь я почти начала принимать его как коллегу.
– Вечером я не могу. – Я колеблюсь, но продолжаю: – И кроме того, я помолвлена и переезжаю в Стокгольм через пять месяцев.
– И?
Его улыбка становится еще шире. Он опустил ручку и нарочно медленно проводит рукой по щетине, потом вынимает табак изо рта и убирает в коробку.
Андреас мне отвратителен.
Все в нем мне отвратительно.
