Тем, который работал в приюте для беженцев в начале девяностых. Стефана Ульссона уволили. Точнее, он даже не работал там на полную ставку, просто ему больше не давали заказов. Его застукали в саду поздно вечером. Он следил за обитателями приюта. И знаете когда? Осенью 1993 года.
– За Азрой и Нерминой, – шепчу я.
Малик тянется за телефоном Петера.
– Вот именно. Мы будем его допрашивать в восемь утра завтра, если хотите, приезжайте.
– Конечно, хотим, – кивает Манфред. – А что касается снимков, то сегодня мы вряд ли еще что-нибудь найдем.
Увидимся завтра в половине восьмого?
Спустя десять минут мы с Андреасом остаемся одни в участке. Малик с Манфредом уехали.
Я отключаю обогреватель и проверяю ведро, в которое капает вода с потолка.
Андреас ждет, когда я закончу. Он улыбается. Но не как обычно, с самодовольным видом, а искренне и добродушно.
– Хочешь поехать ко мне домой? – спрашивает он.
Я застываю. Собираюсь уже дать один из язвительных ответов, заготовленных у меня для таких ситуаций, но потом встречаюсь с ним взглядом и думаю обо всем том, что случилось за последние дни: об окровавленной свиной голове, о скелете Нермины, об Азре без лица на столе в морге, о Петере, превратившемся в кота Шрёдингера.
Думаю о Кенни, который никогда не вернется с того света, о Максе, который, может, еще вернется, о маме, которая по ночам не может заснуть от мыслей, как бы подешевле организовать свадьбу, – свадьбу, которой может не быть.
Я думаю обо всем этом, но прежде всего о том, как отчаянно коротка жизнь.
Перед лицом вечности мы как мушиные какашки, которые спустя мгновение поглотит темнота.
Еще одна вещь вспоминается мне. Ханне в кровати с одеялом, натянутым до подбородка. Смех в ее глазах, любовь, которую словно можно пощупать.
Почему у нас с Максом никогда так не было? Я сознательно вычеркнула любовь из своей жизни? И все дело в Кенни?
– Окей, – говорю я.
Андреасу удается не выдать удивления, но я вижу по расширенным зрачкам, что такого ответа он не ждал.
– Ты серьезно?
– Идем, пока я не передумала, – говорю я.
Мы едем через лес в тишине. Еловые лапы гнутся под тяжестью снега. Одинокие снежинки мечутся в свете фар.
Красиво, как бывает красиво зимой в Урмберге. Красиво, одиноко и темно.
Не знаю, сколько километров мы преодолеваем. Андреас молчит, я тоже. Лес постепенно расступается и сменяется заснеженными полями. Андреас сворачивает на узкую дорогу, проезжает мимо освещенной бензозаправки.
