И там, в четырех метрах над нашими головами, висит бесформенный окровавленный предмет, закрепленный веревкой, протянутой от веток к стволу дерева."
"Малик проводит фонариком вдоль веревки. Она привязана к суку в полуметре от земли.
Затем он снова направляет свет на предмет, свисающий с дерева. Я вижу что-то похожее на бледную, белую кожу под запекшейся кровью.
– Что за черт, – бормочет Манфред.
Джейк
Весь день я провел в постели, пытаясь осознать, что произошло. Что полиция была здесь и забрала папу. Говорил себе, что все будет хорошо.
Полиция не причинит ему вреда. Мы все-таки не в Африке живем. Но что, если они не поверят ему и решат оставить под арестом?
Меня мучает еще одна мысль. Запретная мысль, о которой мне не хочется ни думать, ни говорить. Мысль, которая хуже всех чудовищ и стихийных бедствий вместе взятых.
Что, если папа правда замешан в чем-то?
Что, если его засадят за решетку и он исчезнет из нашей жизни, как уже исчезла мама?
Когда я думаю об этом, у меня ноет живот и слезы жгут глаза.
Не могу вообразить, чтобы папа убил кого-то. Это совершенно невозможно. Он на такое не способен. У него доброе сердце и слабый характер. Он не умеет печь блины, не умеет ходить на родительские собрания. Как он может кого-то убить? Но тогда откуда это ружье и рваная рубашка вся в крови на полу в прачечной?
К тому же в последнее время он был странный. Усталый, нервный. Еще больше, чем обычно.
Когда я думаю об этом, голова готова лопнуть от всех этих мыслей. Сломаться, как сломалась Эйфелева башня.
Я сажусь в постели и принимаюсь раскачиваться взад-вперед.
На улице темно. День почти закончился, а я так сегодня ничего и не сделал. Я вылезаю из кровати и иду в комнату Мелинды. Там темно и пахнет табачным дымом. Она прислала смс, что вернется к шести и принесет еды.
Подхожу к шкафу и берусь за ручку в форме ракушки, отлитой из блестящего пластика. Открываю и чувствую, как на меня снисходит спокойствие, словно одежда внутри шепчет, что все будет в порядке. Что папа скоро вернется домой и все будет как прежде.
Я снимаю футболку и надеваю обтягивающее черное платье. В слабом свете красного ночника моя кожа кажется розовой, как рождественская ветчина.
Одежда Мелинды сидит на мне лучше, чем мамина. Она меньше размером и сшита по фигуре и потому не болтается так сильно, как мамина.
Я тяну руку за красной помадой, лежащей на столе, и крашу губы. Это трудно, видимо, девушкам приходится долго тренироваться, чтобы аккуратно красить губы.
