А из-под вуали видно губы темно-красные.
Красивая, улыбающаяся.
Его просто повело от боли.
Он опустил голову и зажал глаза рукой.
Без срока давности
Рядом капризничала Вероника, ей скучно было за столом среди незнакомых людей, хотелось бегать. А Вика шипела на нее, заставляла сидеть на месте.
Богдан резко встал, поворачиваясь к ребенку:
- Пойдем. Хочешь побегать? Выйдем в холл.
- Ты куда? – тут же вскинулась Вика.
Но он уже взял маленькую дочку, тут же с готовностью вцепившуюся в его руку, и, не глядя по сторонам, двинулся в холл.
Потому что он не мог больше сидеть там. Ему было плохо, он задыхался. А холл ресторана большой, там места много, там…
Нет ее там! Нет той, из-за которой ему сейчас больно и плохо.
- Побегай, — проговорил, отпуская дочь.
А сам отошел к дальней стене. Там было сплошное остекление, но не до пола. Вдоль широкой подоконной части низенькая лента батарей отопления. В одном месте был разрыв. Там он и устроился. Присел, уперев локти в колени, и замер, глядя в пространство.
Сердце как проклятое грохотало и сжималось в груди. А перед глазами опять Марина, губы ее улыбающиеся, и как она поворачивает голову и смотрит на этого ублюдка, Дмитрия Ярцева. Красивая, счастливая.
А он за бортом жизни, бл***! Почему так?!
Резко дернулась грудная клетка, стало больно дышать от обиды и злости."
"Курить ему надо было. Курить, срочно! Но Веронику не с кем было оставить. А она носилась по холлу, кричала:
- Смотри, как я могу! Смотри на меня, папа!
Он кивнул.
И отвернулся в другую сторону. И тут девочка подбежала, полезла к нему и зашептала, округляя светлые глазки:
- Я писять хочу, папа! Па-па!..
Он, не понимая, глянул на ребенка, потом, словно вынырнул из толщи воды, очнулся.
- Пойдем, я отведу тебя.
Куда? В зал к Вике? Нет, туда было нельзя, он бы просто не вынес. Он отвел девчушку в туалет. Плевать, что в мужской! Не в женский же. Тем, кто на него посмотрит как-то не так, он сейчас готов был морду набить. Заткнулись все, никто не пикнул.
А он завел малышку в кабинку, помог спустить штанишки и колготы и усадил на унитаз.
- Давай, — сказал. – Делай свое дело.
И вот пока она там сидела на горшке, такая крохотная в своем пышном платьице, его накрыло окончательно. А… как это было ужасно. Он просто задыхался, что-то горячее и болезненное рвалось из него, но не доходило до глаз, испарялось по дороге, и от этого было еще больнее.
Сожаления, мать их. Сожаления! Горькие и отвратные.
