Только вот в чем? И зачем?
13
Много лет я боялся даже открыть шкаф, в котором она лежала.
А сегодня неожиданно для самого себя встал на стул и, дотянувшись, вытащил с верхней полки маленькую плетеную корзинку, где хранилось все то, что я желал бы навсегда вычеркнуть из памяти.
Сев у окна и раскрыв корзинку, я принялся перебирать ее содержимое: несколько печальных, тоскливых писем с признаниями в любви, которые я написал понравившимся девушкам, да так и не отправил; пара наивных, ребяческих рассказов о жизни на ферме; плохие стихи, о которых я уже и забыл.
Последнее, что я достал из этого ящика Пандоры, — дневник в коричневой кожаной обложке — я помню очень хорошо. Я завел его в то лето, когда потерял мать. Мне было двенадцать.
Я открыл дневник и принялся листать исписанные неровным детским почерком страницы. Со стороны строчки могли показаться глупыми и несерьезными, однако моя жизнь сложилась бы совсем иначе, если б не события, о которых там идет речь.
Буквы в дневнике, особенно ближе к концу, такие корявые и неразборчивые, что порой приходится гадать, что это за слово.
Создается впечатление, что их выводили в спешке, в припадке безумия… или, наоборот, просветления.
И пока я просматривал дневник, туман в голове начал постепенно рассеиваться. Мне открылась тропка, ведущая назад, к тому лету, к моему детству.
Я часто прохожу по этому пути во сне: шагаю по извилистой проселочной дороге к дому на ферме.
Я не хочу возвращаться.
Не хочу вспоминать…
И в то же время нуждаюсь в этом. Потому что записи в дневнике — больше чем исповедь.
Это попытка найти то, что я утратил, вернуть несбывшиеся надежды и оставшиеся без ответа вопросы. Стремление с помощью страшных тайн, призраки которых живут на этих страницах, объяснить то, что со мной происходит.
Дневник для меня — как магический хрустальный шар для гадалки.
Только показывает он не будущее, а прошлое.
14
К девяти часам Мариана пришла в «Игл» на встречу с Фредом.
Этот паб, самый старый в Кембридже, оставался в наши дни таким же популярным, как и в семнадцатом веке.
В нем было несколько обитых деревянными панелями смежных помещений, главное из которых называлось Баром военных летчиков.
Здесь пахло жареной бараниной, розмарином и пивом. Колонны поддерживали неровный потолок, испещренный надписями и рисунками времен Второй мировой войны: британские и американские летчики написали здесь свои имена, выжгли номера отрядов, намалевали карикатурные изображения голых женщин с пухлыми яркими губами.
