Они часто гуляли, держась за руки. Однако несколько лет спустя, в 1833 году, Артур умер от аневризмы.
Вероятно, Теннисон полностью так и не оправился после этой потери. Утрата сокрушила его. Он весь отдался боли, перестал следить за собой, мыться и причесываться. Целых семнадцать лет горевал и писал лишь обрывки стихов — отдельные строчки, четверостишия и эпитафии, посвященные Галламу. В конце концов он собрал все наброски воедино, в одну огромную поэму, и опубликовал под названием In Memoriam A.
H. H. Она была признана величайшим произведением английской литературы.
Устроившись поудобнее, Мариана принялась читать и вскоре осознала, что слова эти, откровенные и искренние, живут в ней, будто их произносит не Теннисон, а она сама. Словно каким-то образом поэт узнал и озвучил ее собственные чувства:
Почти греховно, может быть,
Пытаться скорбь в слова облечь,
Ведь в этом мире душу речь
Не в силах полностью открыть."
"Как и Мариана, через год после смерти любимого Теннисон посетил Кембридж.
Бродил по тем же улицам, где они ходили вместе, и ощущал, что «все так же, но не так». Стоял у комнаты, где раньше жил Галлам, и видел «чужое имя на двери».
И вдруг среди обилия стихотворных строф Мариана наткнулась на знакомые строчки, настолько известные, что они стали частью самого английского языка.
Не прекращаю горевать,
Но повторяю вновь и вновь:
Уж лучше потерять любовь,
Чем вовсе чувства не познать.
На глаза навернулись слезы. Она опустила книгу и взглянула в окно, но, поскольку уже стемнело, увидела лишь свое отражение.
Смотрела на себя, и по щекам стекали крупные капли. «Что теперь? Куда идти? Что делать?»
Зои права: она действительно пытается спастись бегством. Но где найти приют? В Лондоне, в осиротевшем доме рядом с Примроуз-Хилл? Так ведь это больше не родной кров, а просто нора, в которую можно забиться…
Внезапно вспомнилось, что Зои сказала ей у церквушки. Племянница и здесь не ошиблась: Себастьян действительно хотел бы, чтобы Мариана осталась в Кембридже, чтобы она не отступала и боролась до конца.
Так что же?
Мысли снова вернулись к профессору Фоске и его речи в Мейн-Корте. Да, именно речи — слишком гладкой, явно заранее подготовленной и отработанной. Но у него есть алиби. А значит, Фоска, скорее всего, невиновен, если только он не заставил студентов его выгораживать, что вряд ли.
И все же…
Почему-то картинка не складывалась.
