— О таком говорят шёпотом в закрытой комнате, а не орут на весь лагерь. И вообще, у нас был уговор: вы мне помогаете открыть могильник, а я засчитаю вам экзаменацию. Так?
— Не-е-ет, милейший Василий Петрович. Буквально вчера вы обещали мне половину найденного золота. Помните?
— Ммм…. Ну, что-то такое, да.
— Василий Петрович, я сделал всё, чтобы вы получили доступ к захоронению. Так?
— Сделали, — Сумароков кивнул.
— Вы получили четыре…
— Тс-с-с!
— Четыре этого самого. Больше, чем рассчитывали. А я рисковал жизнью, между прочим.
— Мы бы всё равно вас откопали!
— Угу, холодным трупиком. Василий Петрович, я считаю, что имею право на часть находок. Как ключевой участник раскопок.
— А не хотите взять кости? Скелет в отличной сохранности! А череп? Вы видели этот череп?! Какая форма, какая челюсть. Зубы почти целые!
Я с укором посмотрел на Сумарокова. Он перехватил взгляд и вздохнул:
— Не хотите? Жаль, очень жаль.
— Василий Петрович, скажите честно, в России много деланных магов?
— Что вы, нет конечно.
— Сколько из них согласны вам помогать?
Сумароков вздохнул снова:
— Весь комплект, значит? Это будет ужасающей потерей для науки.
— Почему же потерей? Я не собираюсь переплавлять украшения или продавать за границу. Будут лежать, радовать взгляд.
— Да?! — он искренне удивился. — Вы серьёзно?
— А в завещании специально укажу, что комплект должен быть передан в музей.
— Что же вы сразу не сказали? Я уже навоображал, что вы ради денег. Берите!
Он барственно махнул рукой.
— Спасибо, Василий Петрович. И насчёт экзаменации…
Старичок улыбнулся.
— Я сам сообщу Дубасову, можете не волноваться.
На том мы и расстались.
* * *
Обратно в Муром я уехал один. Сумароков не вылезал из кургана: возле задней стенки обнаружились какие-то кувшины, и он, как наседка, квохтал над ними, отгоняя помощников и лично вынося их из-под земли. Впрочем, я не жаловался — экипаж был удобный, дорога не слишком длинная, а мне было над чем подумать.
Паром пришлось немного подождать, но я не возражал.
Стоял, глядел на реку, лодки, дышал. После заточения в кургане у меня проснулась особая жадность к воздуху — мне его всё время было мало. Ничего, пройдёт постепенно.
Почти пустой, к берегу причалил паром. Кучер загнал на него экипаж, а я поднялся на борт пешком, вспоминая Людовика Четырнадцатого. Хорошая собака, ничего не скажешь. И мой некромантский дар игнорировала. Я бы попросил у Сумарокова щенка, да рыжий подобрыш его затретирует.
