Но баронесса понимала, что это капля в море и что, даже если она раздаст все, что у нее есть, это мало что изменит. К тому же ей надо было помнить о дочери, о семье старшего сына и об Александре, не говоря уж о матери и дяде."
"Семья Михаила поселилась отдельно, в доме напротив: невестка Амалии Елизавета, ее трое детей, старый отец и какие-то родственники, которые чудом сумели уцелеть. Жену старшего сына Амалия не любила. Впрочем, любовь тут – не совсем уместное слово. Амалия не понимала невестку, как не понимают существо совершенно другой породы.
Лиза была, несмотря на свое дворянское происхождение, узколобая, упрямая и недалекая мещаночка. Едва она замечала Амалию, как ее маленький носик начинал неодобрительно шевелиться, а на лице застывало выражение мучительной неловкости. Ее семья считала баронессу Корф ловкой авантюристкой, с которой мирились только потому, что та была когда-то женой барона Корфа, человека во всех отношениях comme il faut[6]. Теперь, в изгнании, они целиком и полностью зависели от ловкой авантюристки, и это их коробило.
К тому же невестка считала Амалию жестокосердной женщиной – когда их семья после долгих приключений добралась до Парижа и Елизавета стала плакаться, что оставила в Петрограде любимую собачку и страшно о ней тоскует, баронесса сухо заметила, что сейчас куда больше следует жалеть людей, а не собак.
– Какая она злая! – сокрушенно сказала потом невестка отцу-генералу. И повторила то же самое детям, чтобы те уяснили, что с их бабушкой не стоит иметь дела.
Однажды Амалия отправилась прогуляться в сад Тюильри.
Стояла прекрасная погода, и в саду баронесса увидела грузного седого человека, опирающегося на трость. Он улыбнулся ей и приподнял шляпу.
– Комиссар Папийон! – воскликнула Амалия.
– Бывший комиссар, – поправил знаменитый полицейский. – Счастлив снова видеть вас, госпожа баронесса.
Давние знакомые поговорили о том о сем, а потом Амалия незаметно для себя свернула на тему утраченной родины – и расплакалась. Она знала (точнее, думала, что знает), что Папийон слушает ее из чистой вежливости, и ей было неловко, что она не сумела сдержаться; но были вещи, о которых она не могла говорить спокойно.
– Ничего, – обронил Папийон, – все как-нибудь наладится, вот увидите!
Бывший комиссар полиции сказал еще какие-то ободряющие, сердечные слова, которые так мило звучат на музыкальном французском языке, и они расстались. Вернувшись домой, Амалия узнала от консьержки, что к ней пришел какой-то русский, совершенно обносившийся.
