Я играл немца-тугодума и объявил, что обязан по долгу службы обыскать Жинетту – вдруг она везет на себе контрабанду? Ева, услышав это, просто позеленела. И когда мы вечером вернулись в свою каюту, она закатила чудовищный скандал. Кричала, что я себя не уважаю, оскорбляла Жинетту, оскорбляла меня, а потом упомянула Луизу, и тут я чуть ее не прибил, честное слово. Потом она стала рыдать и ломать руки. Все это мне надоело, я ушел в свою комнату, запер дверь, разделся и лег."
"– Скажите, – спросила Амалия, – а что, все каюты на яхте «Любимая» запирались на ключ?
– Да.
И каюты, и комнаты, если каюта делилась на несколько помещений. Помню, как шумел дождь в ту ночь. Потом следователь спрашивал меня, услышал ли я женский крик, но я ничего не слышал. Кажется, я задремал, и тут в наружную дверь постучали. Ева крикнула, чтобы я открыл… Нет, она сначала стукнула кулаком в стенку, которая нас разделяла, а потом уже сказала, чтобы открыл. Без особой охоты я поднялся и увидел на пороге совершенно растерянного Ролана Буайе.
Его щегольская бородка стояла дыбом от ужаса. Заикаясь, он сообщил мне, что Жинетта, кажется, выпала в окно.
– Что вы подумали, когда услышали это?
– От него не пахло вином, Буайе не был пьян. Что я должен был подумать? Я вошел к Еве. Она лежала одетая на незастеленной кровати, лицом к стене, чертя пальцем круги по покрывалу, и неприязненно спросила меня, в чем дело. Я сказал, что с Жинеттой произошло несчастье. Ева повернулась, посмотрела на меня, как на сумасшедшего.
Я ее в тот миг очень хорошо понимал – ведь мы расстались с Жинеттой самое большее час тому назад. Что с ней могло случиться?
– Вы знали о письме, которое Эттингер нашел на столе?
– Ролан мне потом сказал о нем, да.
– Кому оно было адресовано?
– Он не упоминал, а я не спрашивал. Я хотел поскорее выбраться к Луизе, больше меня ничто не волновало. Нехорошо так говорить, но, когда я понял, что из-за гибели бедной Жинетты наше путешествие можно считать завершившимся, я… каюсь, я даже обрадовался.
– Поставим вопрос иначе. Как я понимаю, вы хорошо знали Женевьеву Лантельм в последний год ее жизни. Кому, по-вашему, она могла писать?
– Во всяком случае, не мне, – усмехнулся актер. – Я знаю, что у нее был постоянный любовник. Но кто именно, Жинетта не говорила. Единственное, я уверен, что к театру он не имел никакого отношения.
– Лантельм хоть что-нибудь рассказывала о нем? Где работает, где живет… Может быть, как-то косвенно намекала?
Актер молчал.
