Раевский пьет воду из бутылки, а Лютаев после спарринга вытирает блестящий от пота торс. Нет никаких сомнений, что оба занимаются спортом активно: Олег рельефнее и мышечнее, Макс выше и суше, вспоминаю, как приняла его за баскетболиста.
С каждого можно ваять статуи в греческом стиле, но мои глаза все время возвращаются к Лютаеву.
Ретируюсь, пока меня не застукали за подглядыванием.
Повздыхав в комнате, но так и не найдя в себе сил позвонить Юльке, я сворачиваюсь клубком на кровати и через некоторое время проваливаюсь в сон.
Мне снится какая-то непонятная белиберда, мешанина из лиц и событий недавнего и далеко прошлого.
А потом вдруг становится спокойно и хорошо, словно под чьим-то крылом.
И на смену пугающим снам приходят неприличные.
Ощущения настолько острые и правдоподобные, что я просыпаюсь на грани оргазма.
А в следующую секунду понимаю, что это не сон.
Глава 28. Бодрое утро
— Ты что творишь?
Макс, чью голову я вижу между своих бедер поднимает на меня глаза.
Вместо того, чтобы отпрянуть, когда его застукали, он, не отрывая взгляда от моего лица, гладит там, где только что был его язык.
— У тебя был кошмар.
Можно подумать, это все объясняет!
Я пытаюсь сдвинуть ноги, но Лютаев мне этого не позволяет.
— И ты решил именно таким способом меня успокоит? — я прячу лицо в ладонях. — Почему ты просто не разбудил!
— Не то чтобы я решил, — он трется щетиной о нежную кожу, — Сначала я хотел тебя просто обнять, но так вышло.
— Как это могло так выйти? Я же засыпала в шортах!
— Они мешали тебя успокаивать, — невозмутимо объясняет Макс, прокладывая дорожку из поцелуев по внутренне стороне бедра от колена вниз.
Я предпринимаю еще одну безуспешную попытку вырваться.
— Ты должен был меня просто разбудить! — выдвигаю я свое обвинение.
— Возможно, — соглашается он, и я чувствую его дыхание на влажных складочках. — Но не разбудил.
— Прекрати! — требую я. — Все! Кошмара уже нет!"
"— Я сделал доброе дело, ты больше не мечешься по постели, — эти слова Лютаев перемежает легкими покусываниями моих губок, так что насчет метаний — это не правда.
Я все еще извиваюсь на простынях. — А вместо награды я получаю упреки.
Наглец, самодовольная морда!
Мое сердце колотится: то, что происходит, — это и неловко, и волнующе, и совершенно недопустимо!
Но Макс, похоже, не знает значения последнего слова.
— Карина, перестань! — жестко произносит он, его тон резко контрастирует с нежной лаской, которую Лютаев не прекращает.
