Я ведь не спрашиваю, где и как они заканчиваются."
"И тут я поняла, что он ревнует. Он отчаянно ревнует и давно. Это чувство настолько прочно поселилось в нем, что он уже не считает нужным скрывать его. Но ведь сколько раз он сам говорил о свободе выбора, полной свободе вообще, о доверии. При этом он подчеркивал, что не видит себя в роли главы семейства, что наши отношения для него скорее правило, чем исключение. И как в такой ситуации должна была вести себя я? Кажется, я тоже не давала клятву верности. Но никто, кроме меня, не знает, как трудно мне разобраться в своих чувствах и как нужна мне была компания этого интеллектуала в наглаженных костюмах.
Кто знает о том, что я чувствую? Никому не было до этого дела. И кто же заслуживает большего уважения: этот чудо-любовник или восторженный почитатель моей красоты, отважившийся назвать меня своей невестой? Почему в жизни все так нелогично? Почему я не могу испытывать к Олегу такой животной привязанности, как к этому самодовольному самцу? На четвертом десятке он, видите ли, не видит себя в роли главы семейства! Великий соблазнитель! Я не заметила, как распалила себя настолько, что, не ожидая дальнейшего продолжения разговора, поднялась и стала молча одеваться.
— Ты куда?
Губы мои растянулись в улыбке. Я решила не опускаться до объяснений. И что я могла сказать? Впрочем, могла. Например, то, что сегодня этот пижон, как Шура его презрительно назвал, фактически попросил моей руки. В какой-то момент я едва удержалась от соблазна выложить этот несомненный козырь.
— Я спросил, куда ты собралась? — грозно сказал Шура.
— Домой, Шура, куда же еще?
— Мы сегодня как-то странно себя ведем. Так странно, что приходится извиняться. — Шура сел. Я созерцала его бесстыдно обнаженное тело, взъерошенные волосы, протянутые ко мне руки. Как театрально. Последний акт пьесы неизвестного автора. — Теперь моя очередь. Прости, я погорячился.
— Прощаю, — продолжая улыбаться, ответила я.
— Останься. Я сварю нам кофе.
— Кофе, чай. Чай, кофе — какой узкий выбор, — развела я руками.
— Я не пью на ночь кофе.
— Хорошо, выпьем по стакану воды и уляжемся спать, как брат и сестра.
— После инцеста? — добавила я.
— Лада!
— Что, Александр Александрович? — На моем лице больше не было улыбки. — Все в порядке. Тебе не стоило извиняться. Из нас двоих отличилась сегодня только я. День у меня такой странноватенький, на контрастах. Ничего, переживу.
Я подошла к Шуре, поцеловала его в щеку. Он перехватил мои губы, впился в них жадным поцелуем.
