— Хочешь сказать, что, если я засуну руку под полотенце, ты не намочишь мои пальцы?
Я сжимаю губы, чтобы не услышать голос, который пробивается сквозь меня.
— Может, мне стоит проверить, а? Просто чтобы убедиться.
Держа руку на полотенце, я кладу другую ему на грудь. Слово «стоп» вертится у меня на языке, но, зная, что он, вероятно, воспримет это как вызов и продолжит, я проглатываю.
Вместо этого я произношу:
— Единственный способ сделать это — довести меня до потери сознания.
— Это и некрофилия, и обман.
Ни то, ни другое меня не интересует. Когда я доведу тебя до оргазма, я хочу, чтобы твое лицо покраснело, а твои крики прорезали воздух.
— Ты действительно болен.
— А ты действительно начинаешь звучать однообразно.
Его взгляд падает на мои обнаженные плечи и намек на мой шрам, окруженный засосами, которые он оставил.
— Эйден... не смей... — я предупреждаю.
Мои ногти впиваются в ладонь, будто моя хватка за полотенце это спасательный круг.
— Я вежливо попросил тебя сегодня утром. — его темные глаза встречаются с моими.
— Но, возможно, тебе не нравится по-хорошему, милая. Возможно, в глубине души тебе нравится противоположное хорошему.
— Мне нравится, когда меня оставляют в покое.
— В это ты веришь?
Его большой палец скользит по моей щеке и резко проводит по нижней губе, будто он пытается что-то стереть.
Я даже не могу отбиться от него, потому что это будет означать, что я оставлю свое полотенце и свое тело на его милость — или на его отсутствие.
— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что часть тебя любит противоположное хорошему, но из-за того, что ты такая хорошая, ты стремишься уничтожить эту часть.
Ты боишься того, что это может значить для тебя. Как тебе может нравиться что-то настолько обездоленное, когда ты такой совершенный человек? Ты боишься самой себя, милая.
— Ты бредишь.
— Я?
Он отпускает мое лицо, и его пальцы опускаются к моей ключице. Каждое прикосновение его кожи к моей подобно обжигающему огню.
И, как и любой пожар, пепел единственное, что он оставит после себя.
— Оставь меня, черт возьми, в покое, — шиплю я.
— Я же тебе говорил. Я не могу.
Он стягивает полотенце, обнажая шрам и мою бледную грудь.
Это чудо, что я держу полотенце на поясе. Или, может, я держу его только потому, что он это позволяет.
Он обхватывает большим и указательным пальцами мой сосок и сильно сжимает.
Пронзительное ощущение пронзает меня до глубины души, и я закрываю глаза от стыда.
— Твои соски такие твердые.
