Он вообще не делал попыток защищаться. Он просто молчал. С внутренним достоинством и решимостью.
«А ведь он пойдет в своем упрямстве до конца, – подумалось Шелестову. – И под расстрел пойдет».
Убежденный враг? Только что-то в нем нет ненависти, больше гордой обреченности. Судя по нескольким оброненным фразам, которые слышал Буторин, это русский. Или очень хорошо знающий русский язык человек.
– Вы даже не пытаетесь врать? – устало спросил Маринин, доставая из кармана платок и вытирая испарину на лбу.
– Почему? В ваших интересах изложить хоть какую-то мало-мальски правдоподобную легенду, получить десять лет лагерей за недоказанность причастности к совершенным диверсиям. Но вы упрямо напрашиваетесь на расстрельный приговор. Почему?
– Вы уверены, что ваш сообщник, раненный при оказании сопротивления, не начнет давать показания? – добавил Шелестов. – Он сдаст вас со всеми потрохами, и тогда конец. А содействие следствию, искреннее раскаяние могут сохранить вам жизнь.
Сидя верхом на стуле и разглядывая задержанного, Максим оценивал этого человека как руководителя.
И брошенная в запале фраза в момент задержания «предал, а я тебе верил больше, чем другим» подтверждала это. А еще напрашивался факт, что есть некая группа, и в ней больше людей, чем при столкновении у моста… Взять главного – большая удача, но еще важнее – взять того, кто начнет давать показания. В любом случае нужна информация. А то, что это диверсанты, ясно всем. Молодец Виктор!
– Отдавайте себе отчет, – зло бросил Маринин, – что доказательство вашей вины, ваших преступных намерений против Советского Союза – лишь вопрос времени.
И вопрос вашей жизни и смерти, то есть смертного приговора или длительного срока. Решение зависит целиком от вас. Идите и подумайте, ради чего вам умирать и ради чего вам жить. Взвесьте все это!
Когда арестованного увели, Маринин устало посмотрел на Шелестова:
– Как ты считаешь, заговорит? Больно уж высокомерен. Идейный борец против советской власти.
Не иначе, из бывших!
– Заговорит, – убежденно ответил Максим. – Когда останется один, заговорит. Одного из его группы убили, другой сам сдался. Переловим остальных, и тогда он останется один и будет знать, что другие выторговали себе жизнь сотрудничеством со следствием. А одному ох как тяжко, Глеб Захарович. Философия в голову лезет сразу и просветление: зачем жил, для чего жил, как жил. И как дальше, если представится возможность.
