Если любезный Виктор Данилович даст себе труд припомнить Ветхий завет, а именно одиннадцатую главу книги Бытия, там на этот счет недвусмысленно объявлено: «И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого».
— А еще говорят, что Бог — Всеблагой, — сердился дипкурьер. — А он вон какие пакости выделывает. Чего удивляться, что после такого у нас вся партия — атеисты.
Загорский спрашивал, а что, если бы Бог опять объединил все языки в один — лично он, Мезенцев, уверовал бы в него? Если бы в русский соединил, то, может, и уверовал бы, хмуро отвечал Виктор Данилович. В таком случае, замечал Нестор Васильевич, у Бога есть некоторые шансы — поклонники эсперанто делают большие успехи. Правда, лингвистические их упражнения больше похожи на масонскую ложу, куда пускают только посвященных, ну, да лиха беда начало.
Между тем розыскные мероприятия Загорского пока не принесли никаких результатов.
Правда, после некоторых блужданий он обнаружил подозрительную компанию молодых людей в коричневой полувоенной форме. Коричневые занимали в пятом вагоне два купе, всего их было восемь человек. Нестор Васильевич вспомнил о штурмовиках Гитлера, о которых говорил ему Бокий. Сразу после пивного путча штурмовые отряды запретили, но теперь, похоже, снова легализовали. Прочие пассажиры косились на них недоброжелательно, но вслух претензий никто не предъявлял.
Неудивительно — на выборах тысяча девятьсот двадцать четвертого года нацисты вошли в состав рейхстага, следовательно, были теперь совершенно официальной политической силой.
Нестор Васильевич подождал, пока на ближайшей станции коричневые отправятся в буфет, и сам пристроился за соседним столиком, попивая кофе. Загорский расслышал, что старшего среди них, белобрысого, коротко стриженного парня лет двадцати пяти они зовут «группенфюрер», и убедился, что был прав: в поезде ехала низовая ячейка коричневорубашечников во главе с руководителем.
Однако значило ли это, что они явились сюда по его душу? По некотором размышлении Загорский решил, что, конечно, нет. Фашистов было слишком много, они не скрывались, вели себя шумно и даже вызывающе. И, наконец, они были одеты в униформу штурмовиков, что сразу привлекало внимание. Вряд ли налетчики стали бы так назойливо мозолить глаза всем вокруг."
"Можно было со спокойной душой отправляться в купе к Мезенцеву.
