Он отплюнулся и снова подумал, как это унизительно для мыслящего человека, особенно такого ловкого, как он, взять и утонуть в каком-то паршивом болоте. Да, от ОГПУ он ускользнул, но, как выясняется, не ускользнул от смерти. Великая утешительница догнала его и дала прямо в зубы — весьма, надо сказать, некрасиво и болезненно для самолюбия.
Сколько он уже сидит в трясине — десять минут, двадцать, полчаса? Вероятно, не меньше, потому что совершенно перестал чувствовать руки и ноги. Наверное, это переохлаждение.
Какие, интересно, болезни заработал он за полчаса сидения по уши в болоте?"
"Жижа снова плеснула в рот. Однако, если так пойдет дальше, диареи не миновать. Впрочем, похоже, до диареи он не доживет. Вода дошла ему уже до рта, и лилась внутрь. Он сжал губы как можно крепче и запрокинул лицо вверх. Так, наверное, можно будет продержаться еще минуту-другую. Когда вода поднимется выше ноздрей, у него останется еще минуты полторы.
Как странно… Он всегда жил с ощущением, что у него будет необыкновенная судьба, что впереди его ждет что-то героическое и удивительное.
И, несмотря на это, умирает, как какая-то крыса, просто-напросто тонет в болоте. Неужели ничего нельзя сделать, неужели так и придется сгинуть — безропотно и бессмысленно?
На некоторое время он просто замер и ни о чем не думал. Сердце его настигла какая-то холодная рука, и дьявольски медленно сжимала сейчас ледяные пальцы. Хорошо бы он умер до того, как болото польется ему в рот, ноздри и глаза.
Умереть сразу, одномоментно, как от выстрела в висок — такая смерть теперь казалась ему прекрасной, казалась спасением. Но что-то внутри него отчаянно сопротивлялось, кричало, требовало выхода.
В конце концов, не выдержал и он — закричал, сокращая последние минуты жизни до секунд. Крик его, отчаянный, звериный, нечеловеческий, разнесся по болоту. И в тот же миг топь под ним колыхнулась и с чавкающим звуком поглотила всего без остатка…
Легран открыл глаза — перед ним плыло что-то зеленое, мутное.
Он думал, что смерть будет, мучительной, но короткой. Однако смерть обманула его, обхитрила. Она оказалась неожиданно долгой, почти бесконечной, и при этом — какой-то крайне неудобной, болезненной. Некоторое время он не мог понять, почему ему так неприятно, и вдруг угасающее сознание озарила догадка: неудобство возникло оттого, что что-то твердое тыкалось ему в голову, попадая то в темя, то в лоб.
