Николай Николаевич Серегин оказался импозантным мужчиной лет пятидесяти, одетым в настолько дорогой серый костюм, что тот казался уже почти дешевым. Внимательные серые, в цвет пиджака, глаза, крупный рот, жесткие складки на лице, выдающие бывшего единоборца — все это показывало, что человек перед ними очень серьезный.
Серегин кивнул Волину и попытался поцеловать руку Иришке, но не на таковскую напал. Та выдернула руку и заявила, что уже сто раз говорила: она не терпит домогательств.
— Это не домогательства, а обычная старомодная учтивость, — укоризненно сказал Николай Николаевич.
— Знаю я вашу учтивость — до первой кровати, — отвечала мадемуазель Белью.
Серегин поднял руки, как бы говоря: сдаюсь, и поглядел на Волина.
— Интересное имя — Орест, — заметил он. — Вы ведь, кажется, тоже полицейский, только из России?
Волин удивился: это что, так заметно?
— Мне заметно, — отвечал Николай Николаевич, улыбаясь. — Много я вашего брата мента перевидал когда-то. Но, впрочем, мы отвлеклись. Итак, какое у нас дело?
Ирэн в двух словах пересказала ему историю коллекционера Завадского.
— И ты думаешь, что это я его убил? — удивился Серегин.
— А кто еще? У вас, русских, такая же этническая преступность, как у итальянцев и китайцев. Как это у вас там говорится: своих не бросаем, чужих не убиваем?
Николай Николаевич только головой покачал на это. Странно, что мадемуазель до сих пор не уволили из полиции — за расизм и отсутствие толерантности.
— Поверь, милая, — сказал он задушевно, — русские — такие же люди, как и все остальные.
И если какой-то русский погиб, это вовсе не значит, что убил его тоже русский. И тем более это не значит, что убил его я. Мне приятно, что ты так высоко меня ценишь, но я не Господь Бог и не могу убивать всех налево и направо.
Иришка с ним не согласилась: это не аргумент.
— Хорошо, — кивнул Серегин. — На сколько там обворовали этого вашего покойника?
Иришка заколебалась. Точно сказать трудно. Может, миллион, может, больше.
— Миллион, — задумчиво повторил Серегин. — Это как раз та сумма, которую я зарабатываю за день.
Вот и скажи, стал бы я марать руки и рисковать всем ради какого-то миллиона?
— Жадность города берет, — отвечала Иришка.
— Не тот случай, — вздохнул Серегин.
Некоторое время они препирались, причем выглядело это, как разговор давно и хорошо знакомых людей, которых объединяют отношения любви-ненависти. Наконец Николай Николаевич не выдержал.
— Хорошо, — сказал он, хмурясь, — твоя взяла. Я попробую навести справки.
