— Скорее дедушка, — отвечал Загорский. — Приемный.
— Я почему-то так и подумал, — кивнул студент. Потом чинно вытер салфеткой рот и руки и вздохнув, сказал: — Я к вашим услугам.
Нестор Васильевич улыбнулся и кивнул Ганцзалину. Тот потянулся рукой к серому тубусу, который стоял рядом с их столиком, открыл его, вытащил тщательно свернутый холст. Легран следил за его манипуляциями чрезвычайно внимательно, зрачки его расширились."
"— Светлана прислала мне портрет, который вы с нее писали, — сказал Загорский.
— Собственно, это не совсем портрет, она позировала в образе нимфы. Но тут интересно не это… Интересно тут то, что одна картина написана поверх другой.
Ганцзалин начал было уже разворачивать холст, но Легран схватил его за руку и прижал к столу с неожиданной силой. Он побледнел, глаза его со страхом уперлись в холст, соломенные волосы, и без того встрепанные, казалось, встали дыбом.
— Не надо, — сказал он. — Прошу вас, не надо. Это очень опасно. Если узнают, что холст попал в руки к посторонним, меня могут… Одним словом, это плохо закончится.
Загорский снова кивнул помощнику, тот свернул холст и убрал его в тубус. Нестор Васильевич глядел на студента сурово: в какие именно махинации он позволил себя втянуть?
— Я не виноват, — пробормотал Сергей, затравленно озираясь, как будто в кафе могли войти работники ОГПУ или даже кто пострашнее. — Я все вам расскажу, а вы уж решайте сами.
История, рассказанная студентом-живописцем, оказалась поистине удивительной.
Если в первые годы своего существования советская власть особенного внимания изящным искусствам не уделяла, то с началом новой экономической политики выяснилось, что художники нужны государству рабочих и крестьян не меньше, чем любой другой стране. И даже, пожалуй, больше. Нужны были портреты вождей, наглядно изображенные боевые и трудовые подвиги советского народа, энтузиазм масс, всякие там тракторы, грузовики и тому подобные красные знамена, не говоря уже о заказах более интимного характера.
— Более интимного? — Загорский прищурился. — Что вы имеете в виду?
Оказывается, многие высокопоставленные большевики, не говоря уже о нэпманах, ценили обнаженную натуру. Иногда натуру эту писали на заказ, но еще чаще ставили подобное производство на поток. Живопись же, как ни странно, больших изменений с царских времен не претерпела — если, конечно, не говорить о пролетарском искусстве, разных там кубофутуристах и тому подобном авангарде.
