— Идея в целом хорошая, — говорил Дзержинский, отхлебывая кофе, принесенный Ганцзалином и, кажется, не чувствуя его сомнительного вкуса. — Будущее — за индустриальными странами, на одной пшенице в коммунизм не въедешь. Но для производства нужно материально-техническое обеспечение — в первую очередь станки. Взять их, кроме как на Западе, негде. Однако Запад ничего не дает бесплатно, он требует валюты. И вот ее-то взять неоткуда.
— А экспорт? — спросил Загорский. — Та же самая пшеница, хлопок, древесина. Нефть, наконец?
Дзержинский вздохнул: не все так просто.
Страна Советов в кольце врагов. СССР мог бы торговать, но ему не дают. Например, американцы не хотят брать их товары, даже спички — поскольку они, видите ли, сделаны с использованием подневольного труда заключенных. Но это же чистая демагогия!
— Вот как? — удивился Загорский. — И почему же это демагогия?
Да потому что преступников надо перевоспитывать. А как, скажите, их перевоспитывать, если не с помощью труда? Если же говорить о нефти, то на мировой нефтяной рынок СССР также прорваться не может.
Словом, куда ни кинь, всюду клин. И вот в этих обстоятельствах пришла идея торговать с Западом художественными шедеврами Эрмитажа и Русского музея.
— И кому же пришла эта блестящая мысль? — холодно полюбопытствовал Нестор Васильевич, вертя на пальце железное кольцо, что было у него обычно знаком глубокой задумчивости или сильного раздражения. — Кто, так сказать, этот гений и демиург?
Дзержинский отмахнулся: неважно, кто. Он и сам не в восторге от этой идеи.
Но что же делать, если даже нарком просвещения Луначарский за Эрмитаж не вступился? Впрочем, удалось добиться некоторого смягчения: шедевры мастеров первой величины вроде Рембрандта, Рубенса или ван Дейка продавать не станут, в ход пойдут более скромные экспонаты.
Загорский на это только головой покачал. Опыт подсказывает ему, что аппетит приходит во время еды. Начнут с какого-нибудь Хогстратена и Джордана и закончат как раз-таки Рубенсом и Рафаэлем. Кстати сказать, а что случилось с Гохраном? Если ему память не изменяет, множество драгоценностей было продано оттуда на Запад в начале двадцатых.
Может, оставить музеи в покое и снова заглянуть в Гохран?"
"— Во-первых, Гохран не бездонная бочка, чтобы в него все время заглядывать, — отвечал Дзержинский. — Во-вторых, учет там был слабый, и часть запаса просто разворовали. И, наконец, в начале двадцатых мы вбросили на рынок столько золота и драгоценностей, что цена на них существенно понизилась.
