Чекист, постоянно дежуривший на даче, почему-то не вышел встречать хозяина. Но это Феликса Эдмундовича не обеспокоило: охранник, в конце концов, тоже человек, мог отлучиться на минутку. Впрочем, остановил себя Дзержинский, охранников должно быть двое. Что же выходит, оба отлучились?
На самом деле охранники, разумеется, никуда не отлучались. Поскольку семьи хозяина на даче не было, они дали себе небольшое послабление — вполне, надо сказать, простительное, — поставили самовар.
Нарушением устава караульной службы это не являлось, но было некоторым развлечением, милым сердцу любого телохранителя, особенно в те скучные периоды, когда не предвиделось ни стрельбы, ни беготни. Да и какая могла быть стрельба, товарищи, когда правительственные дачи так охраняются по периметру, что не прошмыгнет не только вездесущая мышь, но даже и блоха без соответствующих полномочий?
Младший из охранников, двадцатипятилетний Иван Дробыш, происходил из крестьян Елецкого уезда Орловской губернии.
В силу молодости и запальчивости характера он любил поговорить о материях высоких и малодоступных, например, о мировой революции, и о том, когда она, наконец, случится по всему миру. Старший, сорокалетний Андрей Андреевич Котоврасов, когда-то был рабочим Путиловского завода и ум имел практический, приземленный.
— Не наше это собачье дело — про революцию рассуждать, — говорил он. — Наше дело — объект охранять.
Такой буквализм несколько обижал Дробыша. Он полагал, что всякий сознательный крестьянин, а пуще того — чекист, должен расти над собой и задаваться мировыми проблемами вроде: отчего это земное притяжение на людей действует, а на воздушные шары и аэропланы — совсем почти никак?"
"Котоврасов на такие провокационные вопросы имел примерно один ответ: велено — вот и не действует. Мир, по его разумению, подчинялся строгой иерархии, во главе которой, за отсутствием бога, стояло непосредственное и высшее начальство, которое могло приказывать всему и вся, да хоть бы даже и земному притяжению.
Как именно это происходило, он тоже мог ответить, не задумываясь — посредством марксистской науки, перед которой нет и не может быть нерешаемых задач. Начальство давало указание науке, наука же, в свою очередь, распоряжалась мирозданием как в целом, так и отдельными его законами.
