Может быть, как-нибудь так тогда:
«Россия, милая Россия!
Отнимем матерь у жидов…»
Это уже совсем двусмысленно выходит. Вроде как собираемся зачем-то отнять у жидов какую-то их жидовскую мать. Которая, между нами говоря, нам и даром не нужна. Видите, милостивые государи, всюду, где только появляется еврей, все тут же идет наперекосяк. Даже стихотворения невозможно написать. Может быть, тогда вообще обойтись без их злокозненного семитского племени? Как-нибудь так:
«Россия, милая Россия,
Ты без евреев хороша…»
Ну, это, скажем, прописная истина, которую как-то даже стыдно вставлять в лирические стихи.
И если уж взялись перечислять, без кого в России хорошо жить, надо составлять полный список. А это, пожалуй, выйдет уже не стихотворение, а целая поэма. Так сказать, по стопам классиков. У Некрасова было «Кому на Руси жить хорошо?», а у него будет: «Без кого на Руси жить хорошо». Впрочем, это не так важно. Важнее, без кого на Руси жить плохо. Ну, это всем известно: плохо на Руси жить без аристократии, без офицерства, без интеллигенции и вообще образованного сословия.
«Россия, милая Россия!
И как же ты без нас живешь?»
Варенбург поморщился: какое-то бабье всхлипыванье. А нужно что-то мужественное и одновременно трагически-эпохальное. Но где же взять это эпохальное, если вместо проникновенных строк лезут в голову вчерашние торги — на редкость, прямо скажем, удачные. Да еще и Лермонтов под ногами путается со своей немытой Россией, страной рабов, страной господ.
Эх, поручик, легко вам было топтать нашу многострадальную родину гвардейскими сапожками в те времена, когда евреи не смели носа высунуть из своих местечек, а про большевиков с их «Капиталом» и вовсе никто не слыхивал. Нюхнули бы нынешнего аромату, поглядели, что сделали со страной воспеваемые вами рабы — небось сразу бы дали задний ход, дорогой Михаил Юрьевич!
Да-с, аукцион вчерашний прошел на удивление гладко. Тогда что же омрачает настроение русского патриота фон Варенбурга, что не дает ему создать стихотворный шедевр, не уступающий по своей мощи лучшим русским поэтам, таким как Пушкин, Лермонтов и даже, чем черт не шутит, братья Аксаковы?
Он напрягся и вспомнил, что ему мешает жить, что не дает сосредоточиться.
А вспомнив, помрачнел ликом — ясным, светлым, иконописным почти. Оставил перо, поднялся из-за стола, перекрестился на икону, висевшую в углу кабинета. Прошел твердым шагом через всю комнату, вышел, спустился в подвал.
