Ещё и вор, известный на всю округу. Вначале советник юстиции, потом водитель, а теперь — преступник. Хорошенькая «карьера»! Чего дальше от жизни ожидать?
— Что молчишь, Ликкарт? — прервал мои размышления жрец. — Вспоминаешь, как меня зовут? Называй, как и прежде, по-домашнему. Поведай о своих мыслях, не глядя на мою мантию. Я же к тебе, как к родному пришёл."
"— Как прежде не получится, — сразу обозначил я дистанцию, понимая, что имя Верховного тоже не всплывает. — Есть узник, есть присмер. Достаточно. Не будем переходить на личное, когда всё и так известно — долго мне не протянуть.
— Как знать… Как знать… — загадочно сказал он, вставая. — Я вижу, что ты ещё не готов к разговору. Продолжим после.
— А в другую камеру можно? — попросил я, когда мужик почти вышел.
— Нет. У тебя есть жизнь — цени её. Даже в этих стенах она прекрасна.
— Хотя бы поесть прикажите принести!
— Можно, но я бы на твоём месте пил только чистую воду.
— На ней одной и без ядов загнусь!
— Молодец, понял… Завтра.
Всё завтра. Пусть Даркан Вершитель даст тебе правильные сны и наставления в них.
Опять один. Перевариваю разговор, потирая онемевшие от наручников запястья. Хорошо, что снять не забыли, а то весть кровоток нарушили железяки. Зачем приходил «служитель культа»? Вряд ли просто языком почесать — у него дел должно быть по самое горло, чтобы тратить время на подобных мне. Ощущение, что прощупывал. Первый допрос, так сказать, ознакомительный.
Вскоре принесли еду. Послушавшись совета, сделал вид, что поковырялся в ней, но пробовать не стал.
Вино… Расщедрились на целую кружку! Пусть стоит нетронутым. А вот чистую водичку в большой тарелке выпил с удовольствием — какое-никакое, а наполнение урчащего живота.
Стражник, явившийся за посудой, внимательно осмотрел остатки моего пиршества.
— Что ж Вы, ри Ликкарт, не пообедали толком? С самого суда голодаете.
Ага! Значит и прошлый Я остерегался отравления!
— Не хочется. После болезни мутит.
— Так винца глотните! — настойчиво предложил он.
— Известно дело — от любой хвори лучшее лекарство! Служба у меня тяжёлая — всё в казематной сырости, без солнца… Хорошей чаркой здоровье загубленное только и поправляю.
— Нет. Чувствую, что рано. Достаточно воды было, — кивнул на пустую тарелку.
— Так Вы этось пили?! — изумился тюремщик, — Чудно! Оно ж для омовения послетрапезного!
— Не тебе решать, что мне делать! — рыкнул я, пресекая ненужную беседу, в которой начинаю выглядеть идиотом.
