Я тебя так раскручу! Станешь богатым и знаменитым. Еще спасибо мне скажешь.
– Саня, ты помнишь, как Люба когда-то сказал нам, что у нас нет ничего своего?
– Помню, а как же. А что?
– А то, что с этого момента мы с тобой стали совсем разными. Я сказал себе: если нет ничего моего, то и не нужно. А знаешь, что ты сказал себе?
– Ну и что же, интересно? – прищурился Александр.
– Ты сказал: «Ах, ничего нет? Так будет! Все будет мое!» И знаешь, что самое смешное? У тебя это получается. Ты гребешь под себя людей вместе с их мыслями, чувствами, желаниями, вместе с их жизнью, а они по наивности принимают твое собственничество за любовь к ним и смотрят тебе в рот.
Нет, ты их действительно любишь, но не как людей, не как личности, а как вещи, которые ты купил и можешь считать своими. Ты всех держишь цепко, никого от себя не отпускаешь. Получается практически со всеми. Кроме меня. Со мной не получится, Саня.
Он улыбнулся и обнял брата.
– Пока, Саня. Я тебя люблю.
Но я никогда не буду твоей игрушкой.
Легко взмахнул рукой в знак прощания и быстро пошел к метро.
* * *Никита вернулся со сборов всего на два дня, через два дня команда улетала на юниорский чемпионат. На эти два дня Нана отпросилась у Филановского, чтобы провести время с сыном. Ей, конечно, очень хотелось накормить его повкуснее, но она понимала, что перед ответственными соревнованиями каждый лишний грамм набранного веса может обернуться катастрофой, поэтому умерила кулинарный пыл, зато завалила всю квартиру фруктами.
В этот день Нана радовалась всему: и тому, что Никита дома, и тому, что убийца Кати найден и можно больше не подозревать братьев Филановских, и тому, что Любовь Григорьевна совершенно неожиданно отозвала свое поручение найти автора подметных писем, потому что сама решила проблему. Ну, сама – так сама, головной боли меньше. И даже хмурой промозглой погоде Нана Ким радовалась – до того ей было хорошо!
Вечером пришел Антон, и Никита сразу втянул его в обсуждение только что показанного по телевизору боевика.
Когда мальчика, не без труда, отправили спать, Антон стал собираться: Нана позволяла ему оставаться на ночь только тогда, когда сын уезжал.
– Не уходи, – попросила она.
– А Никита?
– Не уходи, – повторила Нана.
У нее было такое чувство, как будто она готовится выполнить прыжок, но не уверена, что сможет правильно приземлиться.
