Любовь Григорьевна решительно толкнула дверь, даже не оглянувшись на своего спутника. Вот так, пусть знает, кто хозяин положения и кто принимает решения. Уж во всяком случае, не он. Проходимец. И шубку надо сбросить ему на руки, как прислуге. И место выбрать самой. Только не у окна, подальше, в глубине зала, лучше в уголке, где мало света. Даже если сюда забредет кто-нибудь из сотрудников издательства, они вряд ли сумеют разглядеть в этом подвальном полумраке тетку шефа.
Они так и не обменялись ни единым словом, пока официантка не принесла ей чай в крутобедром фарфоровом чайничке, а Колосову – виски в широком толстостенном стакане.
– Ну, так чего ты хочешь от меня? – снова спросила Любовь Григорьевна.
Дмитрий сделал маленький глоточек из своего стакана и вымученно улыбнулся.
– Ты отлично выглядишь. Почти не изменилась.
– Ты тоже, – сухо констатировала она. – Мы будем обмениваться комплиментами или перейдем к делу?
Он набрал в грудь побольше воздуха, и это не укрылось от Филановской. Надо же, вынашивал свой план, вынашивал, а как до дела дошло – произнести не смеет.
Тоже еще шантажист… Никогда ничего не мог, ни на что у него решимости не хватало, ни тогда, двадцать пять лет назад, ни сейчас, только в мыслях и намерениях храбрый.
– Мне нужны деньги, – выговорил он не без труда.
– Сколько? – спокойно спросила Любовь Григорьевна, поскольку ничего другого и не ожидала.
– Двести тысяч долларов.
– Зачем?
– А это важно? – ответил Колосов вопросом на вопрос.
– Для меня – да. Так зачем?
– У меня больной ребенок.
Дочь. Мне нужны деньги.
– Чем она больна?
– Диабет.
– Тогда при чем тут деньги? Диабет не лечится при помощи денег нигде в мире. Не надо спекулировать на больном ребенке, это неприлично. Или постарайся быть честным, или у нас ничего не получится.
Она налила немного чаю в изящную чашечку, отхлебнула и удовлетворенно улыбнулась. Чай оказался превосходным, только слишком горячим, пусть немного остынет.
– Так на что ты собрался потратить двести тысяч долларов? На дорогую машину? На квартиру? На дачу? На что?
– На квартиру.
Я устал жить в нищете и тесноте. Если бы ты видела, как мы живем, ты бы не спрашивала. Девочка больна, мы не можем отдать ее в садик, потому что там некому за ней следить и вовремя делать ей уколы, жена из-за этого не работает, мы перебиваемся на мою зарплату и дочкину пенсию. Я не хочу больше так жить.
– Но ты будешь так жить, – безжалостно сказала Любовь Григорьевна. – Ты все равно будешь жить именно так.
