И она ушла. Я осталась в кабинете и от скуки принялась рассматривать корешки валяющихся повсюду книг. Неужели все авторы так мучаются с названием или я такая, особо тупая?
Застучали каблучки, Олеся Константиновна влетела в кабинет.
– Отлично! Найдено! «Гнездо бегемота»!
Я чуть не свалилась со стула.
– Кого?
– Бегемота.
– Разве это животное вьет гнездо?
– Понятия не имею, – протянула редакторша, записывая что-то на настольном календаре, – да и какая разница! Главное, привлекает внимание, возбуждает интерес.
– Но в моей книге нет ни одного бегемота!
Олеся Константиновна протянула руку, выудила с подоконника рукопись и сказала:
– А вы впишите, про бегемота-то.
– Как? – растерялась я. – Не понимаю.
Редакторша перелистнула страницы.
– Ага, вот сюда. У вас главная героиня говорит мужу: «Кажется, ткнула палкой в осиное гнездо». А он ей пусть ответит: «Знаешь, больше похоже на гнездо бегемотов».
Олеся Константиновна подняла на меня красивые, умело накрашенные глаза и неожиданно улыбнулась. Тут же ее суровое лицо преобразилось самым волшебным образом.
Сразу стало понятно, что Олесе Константиновне нет еще и тридцати, что она очень хороша собой, смешлива и приветлива. Просто служебное положение обязывает ее быть неприступной.
– Видите, как просто? – спросила Олеся.
Я кивнула.
– Скажите, а можно принести еще одну рукопись?
Улыбка на губах редакторши испарилась.
– Несите, – сказала она, – отдадим на рецензию.
Добежав до метро, я уставилась на книжный ларек. Эх, жаль, забыла спросить, когда выйдет моя книжечка! Ладно, потом соберусь с духом и позвоню.
"
"– Девушка, – послышался слева тихий, вкрадчивый голосок, – помогите на храм, спаси вас господь.
Я обернулась. Высокая худощавая женщина, замотанная с головы до пят во все черное, протянула мне нечто, похожее на железное ведро с крышкой. Вверху имелась прорезь, а бок «церковной кружки» украшала фотография покосившегося здания с куполами.
– Подайте, сколько сможете…
Рука потянулась к кошельку. Вообще говоря, я перестала раздавать милостыню.
Когда первый десант нищих высадился в столичной подземке, я, как, наверное, и остальные москвичи, пришла в ужас. Дети-сироты, инвалиды афганской и чеченской войн, бабки, собирающие копейки на похороны дочерей, – все вызывали острую жалость. Глотая горький комок, я протягивала им с трудом заработанные деньги, успокаивая бунтующую жадность: ладно, ты еще на ногах и вполне прилично получаешь, а этим-то каково?
Но спустя некоторое время наступило отрезвление.
