А лапа у Васи тяжелая-а…
В общем, десять минут спустя из ворот нашего отделения выезжала скорбная процессия — рыжая кобыла влекла добротную телегу с надписью «милиция» на задке, впереди стрелецкий наряд, в телеге, пузом кверху, отец Кондрат, а на его груди здоровенный кот, чёрный, как мрак преисподней.
Для пущего эффекта Вася топорщил усы и гнусаво подвывал, щуря огромные зеленющие глаза. Конечно, это производило определенное впечатление — бабы охали, мужики крестились, дети плакали и просили сахарных петушков на палочке.
Если вечером к нам не заявится всем парадом возмущённая делегация Святого Синода, это вызовет у меня нездоровое удивление…
— Теперь бабка. — Я улыбнулся своим чёрным мыслям, но другого выхода не было. — Эй, молодцы! Срочно передайте Бабе-яге, что в порубе беда, пусть летит на всех парах!"
"Двое молоденьких еремеевцев послушно кинулись исполнять приказ. Я же скромненько встал у поруба, неспешно загибая пальцы. Бабка выбежала на счёт раз-два-три.
— Ох, Никитушка, ежели ты тока святого отшельника-схимника чем обидел…
Я пожал плечами и молча прикрыл за ней дверь, щёлкнув засовом.
Пусть охладит голову, это помогает. Хотя, конечно, при желании Яга эту дверь одним заклинанием в щепки разнесёт. Но тогда как раз и будет понятно — настоящая бабка вернулась. А это что ещё за шум?
Оковы тяжкие падут,Темницы рухнут, а свободаМя встретит радостно у входа,Где мне поставят и нальют! —в полный голос орал дьяк Филимон Груздев, старательно предваряя будущее рождение бессмертного поэта.
— Волею своею вновь ввергаюсь безвинно в узилище милицейское, аки святой Максимилиан в пещи огненные! Аккуратней заноси, ирод, в третий раз скуфейку роняю.
Красный от обиды Митя подобрал головной убор дьяка, плюнул в него и вновь водрузил на макушку задержанного.
— А участковый ваш как есть дурачок, — мстительно и нелогично прокомментировал его поступок Филимон Митрофанович.
— Тащи его сразу в поруб, — попросил я. — Там сейчас будет весело.
— О-о, Никита Иванович, отец родной, — заметил меня старый прохиндей.
— Как поживаете, как здоровьечко? А я так по вам молюсь кажный вечер перед сном — храни господь всю нашу милицию…
— В поруб, — твёрдо повторил я.
— За какие грехи наказуешь, сатрап ты бесчувственный?! Морда фараонская…
Спор грозил затянуться надолго, а у меня времени не было. Минутой позже мятежный дьяк-законоборец был вежливейшим образом, головой вперёд, закинут в поруб. А дальше мне лишь оставалось считать минуты.
