Я её, кстати, брал в руки пару раз. Неправильно взялся левой рукой за ножны, слишком близко к эфесу, ну и нехило порезал указательный палец. Совсем не отрубил, уже спасибо…
Отделение во главе с Еремеевым встречало меня по команде «в ружьё». То есть все стрельцы собрались, готовы к походу, глаза горят, фитили дымятся, а длинноствольные пищали так и жаждут хоть в кого-нибудь пальнуть.
— Где Яга? — кротко спросил я.
— В нервах, — тихо ответил сотник.
Ясно, значит, опять мне огребать полной ложкой.
А ведь вроде, когда уходил, бабка была в нормальном настроении…
— Ей там, в порубе, дьяк Груздев нагрубиянничал, — правильно растолковал мои сомнения командир стрелецкой стражи. — Уж не знаем, чего наплёл, а тока летела твоя бабушка от поруба ровно ошпаренная…
— Убью.
— Дак мы поспособствуем!
— Это была фигура речи, короткий эмоциональный всплеск, — скорбно вздохнул я. — Выведите его из поруба, дайте по шеям и гоните, чтоб духу этого либерала здесь не было!
— Рады стараться! — гаркнули стрельцы.
— Митя, проконтролируй.
На самом деле я зря прописал Филимона Митрофановича в либеральный лагерь. Он у нас, конечно, вечный оппозиционер, но притом же ещё и убеждённый монархист. Его хлебом не корми, дай пострадать за царя и отечество. Просто милицию очень не любит. Хотя мы к нему — всей душой!
— Бабуль, — осторожно входя в сени, позвал я.
Тишина. Ни сопения, ни храпа, ни всхлипов. Я прошёл в горницу.
Яга в самом простеньком сарафанчике, чёрном платочке на голове, стоя на коленях, истово молилась иконе Николы Можайского. В мою сторону она и головы не повернула, а умный кот Васька из-под лавки молча приложил лапку к губам. Я понятливо кивнул ему, тихо встав в уголочке.
Буквально через пять минут бабка закончила, с хрустом встала на ноги и тепло улыбнулась мне:
— Проходи, Никитушка. Как раз к обеду поспел, вот и откушаем чем бог послал.
Она цыкнула на высунувшего нос азербайджанского домового и сама быстро накрыла на стол.
Церемонно перекрестила горшок со щами, а потом сложила ладошки и вновь улыбнулась мне:
— Что ж, Никитушка, поблагодарим Боженьку за хлеб насущный да с молитвою светлой и оттрапезничаем. Ты уж не гневись, а тока нынче щи постные будут, через недельку оскоромимся…
Я смотрел на Ягу круглыми от ужаса глазами. Кто нам подменил бабку?!
— Вообще-то у нас серьёзное дело.
