— Вера, Вера, Вера, — повторял он, как заклинание, мягко, целуя, — будь со мной. Я один и ты тоже, тебе тяжело, я вижу. И мне нужна подруга, жена, если решишься. Такая, как ты, умная и красивая, толковый работник. Нет, что я говорю, мне ты нужна. Соглашайся, будем работать вместе. Война закончилась, впереди столько дел, мы с тобой всегда будем востребованы. Двадцать миллионов лучших людей погибло, не хватает голов, Вера, слышишь? А Оля…
— Оля, — не сдержалась, всхлипнула Вера Вячеславовна, — Оля как же?
— Что значит как? — улыбнулся он, бережно проведя по щеке.
— Так. Любой университет. Любое министерство для практики и, при желании, работы. Никакого распределения. Если захочет — лучшее общество, выгодное замужество…
— Я устала, — пожаловалась Вера, вскинув наконец мокрые ресницы.
И точь-в-точь, как тайно, стыдно думалось тогда, в кабинете, прижалась, спрятав лицо на груди: «Гори оно огнем…».
Глава 20
Прошло около получаса, стихли за дверью его шаги — грохнула о стену дверь комнаты, в залу ворвалась Оля — иссиня-бледная, рот кривой, оскаленный, глаза мечут молнии и даже неприбранные волосы, кажется, поднялись вокруг головы, как у медузы Горгоны.
Проскрипела вздорным, скрежещущим, как рашпиль, голосом:
— Что это все значит, мама? Как это понимать?!
— Подслушивала? Нехорошо, — мертвым голосом отозвалась Вера Вячеславовна, роняя голову на руки, сложенные на столе.
— Ты, которая столько всего говорила о правде, о жизни по совести, что ты сейчас сделала?! Кому продалась? Он же вор, растратчик, вредитель! Он шантажист, мама!
— Выхода нет.
Я не о себе, о тебе…
— Обо мне?! Мне это не надо! Да если бы папа слышал, если бы дедушка… да если бы я знала!
— Теперь знаешь, и что? — безразлично спросила мама.
— Это подло, бесчестно! И я это в лицо ему сейчас скажу!
— Сделай милость. Только оставь меня в покое.
Оля, грохнув дверью, по дороге набрасывая пальто, ринулась прочь. Вера Вячеславовна с облегчением разрыдалась.
На лестнице снова хоть глаз выколи: то ли перегорела, то ли похищена лампочка. Оля тотчас вспомнила, что Палыч регулярно менял их, чтобы в подъезде было светло. «Рефлекс, понимаешь ли, не люблю, когда сумерки», — смущаясь, пояснял он.
«Он-то как раз на дух не переносит все эти темные дела! А эта! Эти двое… предатели! Иуды! Чтоб вам всем провалиться!..»
— Ай! — крикнула она, поскальзываясь на мягком и скатываясь вниз.
