Подождав некоторое время, спросил: «У вас все?» и, терпеливо выслушав тишину, заговорил сам:
— Я не просто так про репутацию начал. Ваш ни на чем не основанный отказ от работы с увээр семь повлечет за собой самые губительные последствия. Мне перестанут доверять. Репутация моя — основа всего, и как только она пострадает, то рухнет все, и множество людей останутся ни с чем.
— Как же, денежное довольствие…
— Оставьте, — приказал он, поморщившись, — не касайтесь того, о чем понятия не имеете. Я говорю откровенно: если после всего сказанного вы решитесь погубить мою репутацию, выбора у меня не останется.
Не дергайтесь.
Он снова удержал ее руки, одной левой, правой же извлек из планшета надписанную папку.
— «Гладкова», — прочитала она. — Что это значит?
Кузнецов спокойно пояснил:
— Тут все по нашим операциям.
— Все?"
"— Абсолютно. И как только вы попробуете… ну, вы поняли, материал отправится в ОБХСС и прокуратуру, с моими пояснениями. Я буду убедителен, — заверил он, — пожалуйста, не думайте, что если вы — директор, а я просто зам по снабжению, то вы по умолчанию правы.
— Не посмеете. Вы тоже виноваты…
— Как я стану выкручиваться — не ваша печаль. Сейчас не об этом. Сейчас мы решаем противоречие по земельному вопросу — кто кого в землю быстрей закопает. Ознакомьтесь, представьте последствия, я вам не буду мешать.
Он встал, отошел к окну.
Шел то ли снег, то ли уже дождь, все вокруг заштриховано косым, двор заволокло мокрой теменью, и подслеповатый фонарь не разгонял мрак, а мутно освещал лишь себя самого, небольшой пятачок вокруг столба и мокро блестевшую «Победу».
Дул ветер, фонарь раскачивался, и казалось, что машина движется сама по себе.
Вздохнув, Кузнецов повернулся к столу.
Папка так и осталась нетронутой. Вера Вячеславовна сидела, уперев локти в стол и все-таки пряча лицо в ладони, но плечи не тряслись — хорошо, значит, не плачет, а думает. Папку он убрал в планшет, а женщину, уже не церемонясь, поднял из-за стола и спокойно, по-хозяйски обнял. Она не вырывалась, только глаза закрыла и вздрагивала от каждого прикосновения, как от удара.
«Совершенно расстроилась. Бедная», — пожалел Кузнецов, не без удовольствия уловив аромат «Пиковой дамы», и снова повел разговор, уверенно, размеренно, утешая:
— Вера, успокойся. Я не хочу тебя губить. Ты поразительная, прекрасная, ты мне безумно… да, просто безумно мила. Но от меня зависят люди, на кону слишком много.
— Слишком много на кону, — бездумно повторила она, отводя лицо.
