Евграф достал из шкапа бутылку, Марья с Палашкой подали большое блюдо похлебки, решето нарезанного ржаного хлеба.
— Самовариха, ты чего наварила?
— А чего дают, то и хлебай, узориться нечего, — отбоярилась Самовариха.
Зырин хлебнул и обжегся:
— Ух, вроде скусно…
Мужики чинно ждали, пока Миронов разливал бутылку по разномастным и щелеватым чашкам.
Киндя Судейкин взял посудину, крякнул:
— Ну, дай Бог, чтобы не последняя в Шибанихе печь! Не будем чокаться-то. А ты, Анфимович, неладно сделал…
— Чего?
— А то, что себе-то не налил.
— Да я этот «чай» на второй день не потребляю, знаешь ведь сам. Вчерась начаевничался… Вам больше достанется.
Мужики зашумели, однако спорить не стали. Выпили свои порции. Начали неторопливо хлебать наваренный из вяленой баранины суп. Самовариха раскошелилась для помочей, несмотря на Петровский пост. Марье пришлось добавить из одного горшка, другой был оставлен «второй смене».
— А помнишь, Анфимович, как поп Рыжко с пупа-то сорвал? — спросил Нечаев.
— Помлю, как не помлю.
Под гороховый с постным маслом кисель Евграф хотел выставить и вторую бутылку, но мужики отказались:
— Оставь бабам-то этих капель!
— Печь еще бить да бить.
— Достаточно, Анфимович, достаточно!
После киселя поспасибовали и завытаскивали кисеты.
— Палить, робятушки, выходили бы на крылечко! — сказала Самовариха. — У нас ведь робеночек.
— Правда, правда, — согласился Судейкин. — Предрик придет, дак он даст нам жару, скажет, чего вы мою девку обкуриваете!
Киндя перемигнулся с Зыриным.
Евграф откашливался. Палашка, не говоря ни слова, схватила «Витальку», игравшую на полу, и утащила в куть. И сама из-за перегородки не вышла.
— Евграф Анфимович, а Евграф Анфимович! — всполошился Судейкин и хлопнул рукой по колену. — А ты по советскому закону подай на ево в суд!
— На ково? — спросил Евграф.
— Да на предрика. Он ведь должен по нонешнему закону алименты на робенка платить!
Образовалась в избе тишина. Никто не решился заговорить, и Киндя почуял, что сболтнул лишнего, что надо как-то выкручиваться.
— Дело не мое, а я бы уж ему присудил и в свидетели бы первый пошел… — тихо добавил Судейкин.
Палашка с девочкой совсем выбежала из избы. Самовариха вышла из кути и неожиданно звонко заявила всегдашней пословицей Марьи Мироновой:
— А вот что я, Акиндин, скажу: чей бы бычок ни скакал, а телятко-то наше! Слава Богу, теперече и сам домой пришел, он и без Микуленка девку прокормит.
