Сделали несколько лавок из досок и чурбаков, и все семеро разместились в прежнем порядке. Ни одного человека на собрании не прибавилось.
— В такой ведреный день никто и не придет, — заговорил было Володя Зырин и тут же осекся под ястребиным взглядом Скачкова.
— То есть как это не придут?
— Да так… Сено, вишь, хорошо сохнет.
Самовариха ерзала на скамье:
— Игнатей да Павлович, и у меня сено-то со вчерашнего на валах. Отпустил бы меня-то…
— Вызывал не я, не мне тебя и отпускать! — вызывающе молвил Сопронов.
Скачков понял намек и громогласно заявил:
— Вызывал я! Хочу тебя, гражданка, спросить. Почему в артель не вступаешь?
Самовариха поправила холщовый передник:
— Так ведь, батюшко, говорили, што ежели желанье есть, дак вступай, а не хошь, дак как хошь. Али новое постановленье вышло?
— Вышло, вышло! — включился Митька. — Не будешь вступать, полосы у тебя обрежем! Поскольку посередке общественного.
— Ну, дак ведь уж чево и сделаешь…
— А чем будешь корову с кобылой потчевать? — вскипел Митька, но затих под тяжелым скачковским взором.
— Правильно говорит товарищ председатель! Обрежем… И сено нынешнее конфискуем. И тебя как единоличницу государство жалеть не станет! Учтите это на первый случай. Можете идти! На собрании вам сидеть не положено. Нельзя!
— Это как, батюшко, нельзя? Льзя. Сроду такого не было, чтобы на общем сходе да нельзя…
— А ты иди и не обсуждай! — сказал Кеша Фотиев. — Людям виднее.
— Да где люди-ти? — заругалась Самовариха. — Ты, што ли, Осикретушко? Никово и народу нет…
Она и рада была, что единоличнице на собрании сидеть не положено, но еще долго не уходила из мироновского заулка.
Народу и впрямь никого. Стремительные стрижи со свистом летали над пустыми скамейками. К полудню даже сморенные жарой петухи перестали петь по Шибанихе. Скачков начал терять терпение:
— Под твою ответственность! — приказал он Куземкину. — Чтобы через два часа народ был!
Скачков быстро исчез в открытых конторских, то есть мироновских, воротах.
Митька уже знал, куда побежал следователь. Переглянулся с Володей Зыриным и послал Мишу Лыткина к лошкаревскому дому:
— Миша, иди погляди, не у читальни ли собираются? Ежели нет, дак беги на пожни, вели все бросать.
— Да счас все на обед придут."
"— Хоть обед, хоть паужна, а чтобы все шли суда!
Игнаха Сопронов молчал, только барабанил пальцами по широкой мироновской столешнице.
— Что думаешь, Павлович, как быть нам на данный момент? — спросил Митька.
