Я дедку Никите посулил: не я буду, а книгу в лес принесу… Хоть и босиком… Евграф всплеснул руками:
— До болота не меньше двенадцати верст! Как босиком-то ходишь? По росе да по вострым-то сучьям?
— Ничего, кожа на пятках выдубилась… Проткну, а дедко смоляного сварцу привяжет, глядишь, и зажило за ночь. Только по утрам стало холодновато…"
"— Погоди, схожу домой, сапожонки какие-нибудь принесу. Помнишь, как ты меня-то переобул? На гавдарее… Сиди тут, я скоро… А ежели еще кто в овин забредет? Окромя Клюшина? Ты бы спрятался на всякий пожарный за печь.
Там темно, никто не увидит, подкинь чурку-другую и сиди. Я скоро… Может, и за Веркой успею сбегать!
— Нет! Верку не шевели… — со злобой сказал Павел Рогов.
… Евграф сбегал домой, принес дырявые с портянками сапоги, купленные в долг у Володи Зырина. Текли сапожонки, но пригодились на первый случай. Сгодятся и Пашке…
Евграф спросил:
— Дак Верка-то с тещей знают? Отпустили тебя или убег?
— Убег, божатко! А насчет бабы… Вот что я тебе скажу! Ты меня женил, ты и разженишь.
Крышка!
От таких слов судорогой свело Евграфово горло.
Павел добавил:
— Я после Акимка к ней не ходок.
— Да с чего ты взял, что после Акимка?
— Видел сам.
Евграф взъярился:
— Ты чево сам видел? Чево? Обе бабы, и она, и Оксинья, и детки тебя ждут, убиваются!
— Откуда оне про меня узнали? Наверно, сказал Сережка, больше некому. Скажи Верке, что больше она меня не увидит… Никто меня больше тут не увидит! Уеду.
А за сапоги поклонюсь тебе в ноги…
— Пащенок! — забыв про осторожность, крикнул Евграф. — Кто будет твоих деток кормить да ростить? Олешка малолеток? Баба вон не выходит с поля. По ночам, бывает, и жнет, и косит. Беги, уезжай, ежели совести нет!
— Пусть кормит Акимко!.. Так и скажи…
— Ежели ты не веришь ни мне, ни ей, дак спроси хоть брата Олешку! Он тебе скажет, как палил в Дымова каменьем. И Веркин брат Серега свидетель, что Акимка к бане близко не подпускали.
Не стыдно тебе на свою жену наговаривать? Такой бабы тебе век не найти…
— Игнаха Сопронов меня тут все равно упекет…
Что-то шевельнулось в бородатом облике Павла Рогова, но он помолчал и вновь произнес обозленно:
— Под ручку она с ним шла, видел сам. Лежал в траве в новожиловской загороде!
— Дурак! — Евграф плюнул. — Уезжай, ежели так. Грехи любезны доводят до бездны. Привык бегать-то.
