Пошел в упряжке спокойно, сперва в галоп, потом и рысью.
Жеребец легонько заржал, когда Киндя совсем распахнул ворота. Судейкин по внутренней навозной лесенке сходил в избу и подал жеребцу горбушку хлеба:
— Вот на-ко, поешь… В Москве не дадут."
"— Пошто не дадут? — спросил председатель. — Может, и дадут.
— Может, и дадут, Анфимович, да не посолят. А несоленую он и жевать ни за что не станет. Вылитый Ундер!
— Есть у тебя скребница железная либо щетка?
— У Судейкина все есть! На-ко, держи ужище-то.
Хвастун Киндя сходил куда-то на верхний сарай, принес две скребницы.
Мужики начали чистить Уркагану бока. Он вздрагивал, косил назад звероватым глазом, колесом выгибал могучую шею и вдруг мощно заржал, словно чуя перемену в своей судьбе…
XV
Груня Ратько, как ни жалко ей было будить дочку, сидела на полу около постели, трогала черную серповидную бровку Авдошки, щекотала раскрасневшееся во сне родное ушко:
— Вставай, милая, вставай, мое серденько, надо вставать…
Авдошка слышала требовательную материнскую ласку и никак не могла пробудиться.
Ей снился какой-то удивительный, ясный и сладостный сон, который был радостным и счастливым. Авдошка не хотела пробуждаться…
За лето Груня вдвоем с младшей дочкой оштукатурила в Ольховице три избы. Обе выселенки перебрались в четвертый дом к Славушку, когда сапожник перебрался в другой дом. Старшая Наталочка ходила одна в других деревнях…
У Груни болела о ней душа. После того давнего ночлега в доме со взъездом Груня Ратько разлучила своих дочерей.
Взрослым детям украинских высланных по-прежнему не разрешалось жить вместе с родителями. Еще и сейчас Груня все время боялась, что начальники не дадут ей ходить вместе хотя бы с одной Авдошкой…
Зимняя изба Славушка, которую выселенки собирались штукатурить, была полностью — и потолок и стены — обита узкими дранками. Славушко покупал для этого мелких гвоздей в лавке сельпо. Вчера он указал Груне место, где ближе всего брать глину. Глина оказалась не больно чистая, пришлось выкидывать камни и желтоватые сгустки известняка.
Груня до умывания и до завтрака хотела послать дочку с корзиной за конским навозом:
— Иди, мое серденько Авдошенька, к хуторской раде. Тамо конячий кизяк. Лошадей много ставят, их там привязывают.
— Мамо, мамо, до хати иде чоловик! — Авдошка уже глядела в окошко. — Ой, вряди-годи Антон Малодуб!
Авдошка заверещала от радости, быстро оделась и заприскакивала. Груня не меньше ее обрадовалась Антону.
