Деревня затихла еще не вся. Во многих домах горели керосиновые лампы. Молодяжка только что расходилась из церкви со своего игрища. Играла чья-то гармонь. В темноте какая-то девка звонко пропела:
Пятилетка, пятилетка,Немолоченая рожь,Из-за этой пятилеточкиВ сыру землю уйдешь.Гармонист играл худо: отвори да затвори. Захотелось и самому растянуть, но Фокич погасил такое несерьезное желание. Не раздумывая, направил он повозку к дому бывшего председателя Куземкина. Света в доме не было. Фокичу пришлось долго стучать в ворота.
«Ходит, видно, по гулянкам!» — подумал уполномоченный, вспоминая, что Куземкин до сих пор холостяк. Наконец двери в избу скрипнули.
— Кого середь ночи леший принес? Кто ломится-то?
Фокич сказал, кто он такой.
— Дак дерни за веревочку-то! Ведь и ворота не заперты.
Старуха ушла обратно в избу. (Она была, видимо, в одной рубахе.) Фокич подергал за веревочку, ворота открылись, и он ступил в сени. В избе за переборкой тускло горела коптилка. Куземкина действительно дома не оказалось… Старуха в кути долго и, кажется, ворчливо звенела самоварной конфоркой, щепала лучину, ставила самовар.
Фокич напрасно пытался разговорить родительницу бывшего председателя. Она лишь ругала Митьку и второго сына, обоих называл «пустоглазыми».
Фокич достал свой, как он называл, поминальник, в темноте записал пропетую девкой частушку и вышел на улицу. Он распряг лошадь, разнуздал. С помощью кузёмкинской бадьи напоил из колодца и привязал к тарантасу. После этого он насыпал в торбу овса и нацепил ее на кобылью голову.
Младший «пустоглазый» первым явился с гулянки. Он зажег семилинейную лампу, поздоровался с Фокичем за руку. Чай пили и ели пшеничный пирог с рыжиками вдвоем. Парень оказался не больно-то разговорчивым, сразу ушел спать на сено. Старуха улезла на печь.
… Митька пришел домой чуть ли не под утро. Фокич глубоко спал на широкой лавке под шубой. Под головой торчала единственная в доме пропахшая табаком пуховая подушка. Митька погасил увернутую лампу и на цыпочках подался на сенную поветь к братану.
В Шибанихе пели вторые голосистые петухи.
В шестом часу, как раз в тот момент, когда отгорланили петухи и когда солнышко оторвалось от горизонта, в Шибанихе раздался резкий звонкий удар по металлу. Он отдаленно напоминал звон средней величины колокола. Но это звенел не колокол, а обычный плужный отвал, висевший на веревке, привязанной другим концом к нижней ветке березы. После первого удара на какое-то время утренняя тишина снова обволокла спящую деревню.
