В прениях по докладу день прошел в лихорадке. Двое из первого ряда, сидевшие впереди, ушли. Комендор пересел на их место и внимательно слушал речи. Еще внимательней наблюдал он за членами президиума, но командующего флотом не обнаружил. В перерыве Корольков общался с полузнакомыми членами ВЦИК и с флотскими комсомольцами. К вечеру он с трудом несколько раз гасил зевоту…
Он уснул в гостинице как убитый, а на утро третьего июля объявились новые незабываемые впечатления! Выступил Максим Горький. Писатель часто разглаживал усы, а говорил окая, как на корольковской родине в Галичском районе.
По правде сказать, комендору уже и поднадоели одинаковые слова про всемирную революцию и про советский пролетариат. Но одно дело, когда выступает парень с завода, другое дело, когда говорит сам Горький. Хотя говорили одно и то же, что Горький, что Емельян Ярославский, что Косиор. И все это было явно скучновато для комендора. Однако не мог он признаться себе в этом, он изо всех сил сопротивлялся однообразию прений.
Вот и Максим Горький ничего такого особого не сказал. Зато какой всемирный писатель! Горький почти не призывал воспитывать верность делу Ленина-Сталина, но хорошо объяснил вред семейного воспитания детей, рассказал, чем оно вредно, это мещанское семейное воспитание. А Кларе Цеткин в этот день как раз исполнилось семьдесят пять лет, делегаты тоже усердно ей хлопали."
"На утреннем заседании шестого июля заключительное слово взял Косарев, потом из двадцати семи человек выбирали комиссию для выработки резолюции.
Включат или не включат его, члена ВЦИК? У комендора сильно тукало под матросской форменкой. Есть? Нет, не было почему-то Королькова и в этом списке. Он забывал в эти минуты, что он всего лишь гость… После выборов комиссии часа полтора выступал Постышев, потом зачитали письмо наркома обороны Ворошилова. После приветствия Осоавиахима был объявлен перерыв.
Подкрепившись в буфетах и столовых, делегаты двинулись на ипподром, где в торжественной обстановке приняли комсомольское шефство над конем.
«Шефствовать над будущей конницей — это все равно, что шефствовать над колхозными лошадьми, — втайне от самого себя подумал комендор. — Пусть бы и шефствовали сами колхозники». Такая мысль появилась один раз и больше не приходила в голову Королькову. Надо — значит надо!
Наконец, вышла на комсомольскую трибуну родная сестра Владимира Ильича. От старых большевиков говорил товарищ Семашко. Орлова все еще не было ни в президиуме, ни в зале.
