Хотя где в Париже их мало?
В каких-то залах не протолкнуться, где-то людей поменьше.
— Мой любимый Ван Гог, — говорит Герман, застывая у «Звездной ночи над Роной». — Но больше всего я люблю «Звездную ночь». Жаль, что она в Нью-Йорке.
Тихонько смеюсь.
— Что? — он оскорбляется.
— Ван Гог прекрасен, а ты, Титов, никогда не разбирался в искусстве.
— Эй! Я думал, у меня все получается идеально. Где я прокололся?
Отходим от картины, и я присаживаюсь на банкетку, оглядываю зал.
— Тебя всегда привлекали попсовые вещи.
То, что интересно большинству. Обернись, посмотри, где основная масса людей.
Герман вертит головой.
Везде есть люди, но возле Ван Гога такая толпа, что к картинам не пробраться.
— В том, чтобы не разбираться в искусстве, нет ничего плохого. Тем более «Звездная ночь» является вершиной творчества художника. Можно сказать, это икона мирового искусства.
Титов присаживается рядом со мной, толкает меня в плечо и улыбается.
— Это все не потому, что я не разбираюсь в искусстве. А потому что всегда выбираю лучшее.
Его брови дергаются, а губы растягиваются в улыбке.
И кажется мне, что он вовсе не об искусстве говорит.
— Хорошо, Тами, какая твоя любимая картина?
— Пойдем, — беру его за руку и веду по залу, останавливаясь у картины, на которой изображены двое в кафе.
Герман наклоняет голову, рассматривая то, что на ней нарисовано. Чем дольше он смотрит, тем сильнее хмурится.
— Дега освистали, не приняли его картину. Критики не были готовы к такой депрессивной подаче. Излишняя эмоциональность была несвойственна тому времени.
— Почему тебе нравится эта работа? — Герман опускает взгляд и смотрит прямо мне в глаза.
— Я вижу боль этих двоих, то, как им плохо. Их жизни разрушены, а может, они так и продолжают разрушать их и будут делать это еще очень много лет. В их взгляде нет жизни. Тем не менее это самая эмоциональная история, которую я когда-либо видела.
Мне хочется сказать больше.
Что в этих двоих — в мужчине и женщине, которые одинаково безнадежно смотрят в пустоту — я вижу нас с ним, как когда-то.
Только не говорю ничего. То — прошлое, и ни к чему его ворошить.
В молчании бродим по музею, а когда выходим, обсуждаем что видели. Герман тянет меня в кафе недалеко от набережной, усаживает за маленький столик, делает заказ. Я просто расслабляюсь и смотрю на пешеходов, на дома, любуюсь архитектурой. Улыбаюсь, слушая красивый язык, который долетает со всех сторон кафе.
Приходит официант и ставит передо мной луковый суп и бокал белого.
