Да, они могут получить одну большую комнату на двоих (тогда им придется платить двадцать пять шиллингов в неделю с каждого и еще пять шиллингов за ребенка) или же две небольшие комнаты, что будет стоить на целый фунт дороже.
– За лишнюю комнату приходится брать много больше, – извиняющимся тоном пояснила женщина, – ведь в крайнем случае я могу поставить вторую кровать и в комнату для одного.
– Ничего, это нас не разорит. Как ты думаешь, Милдред?
– Ну что ж, пожалуй.
Мне-то уж все равно! – откликнулась она.
Рассмеявшись, он кое-как замял разговор. Хозяйка пансиона послала за их вещами, а они сели отдохнуть. У Филипа ныла нога, он рад был положить ее на стул.
– Надеюсь, ты не возражаешь, что я сижу с тобой в одной комнате? – вызывающе начала Милдред.
– Не будем ссориться, – мягко попросил он.
– Видно, ты очень богат, что можешь сорить деньгами.
– Не сердись. Уверяю тебя, только так мы и сможем жить вместе.
– Да, ты меня презираешь, в этом все дело.
– Что ты, какая ерунда. С чего бы я стал тебя презирать?
– Все у нас не так, как у людей.
– Почему? Разве ты меня любишь?
– Я? За кого ты меня принимаешь?
– Ты ведь не очень-то темпераментная женщина, верно?
– Это меня унижает, – сердито сказала она.
– На твоем месте я не стал бы считать себя униженным.
В пансионе жило человек десять. Ели они в узкой темной комнате за длинным столом, во главе которого сидела хозяйка, раскладывавшая порции.
Кормили плохо. Хозяйка утверждала, что у нее французская кухня, – на самом деле ее невкусно приготовленные соусы должны были скрывать скверное качество продуктов; дешевая камбала выдавалась за дорогую, а мороженая баранина – за ягненка. Кухня была маленькая, неудобная, к столу все подавалось едва теплым. В пансионе жила скучная, претенциозная публика: пожилые дамы с незамужними великовозрастными дочками; смешные, сюсюкающие старые холостяки; малокровные конторщики средних лет со своими женами, любившие поговорить о дочках, сделавших выгодную партию, и сыновьях, занимавших отличные должности в колониях.
За столом обсуждался последний роман мисс Корелли; некоторые предпочитали картины лорда Лейтона полотнам мистера Альма-Тадемы, другие – полотна мистера Альма-Тадемы – картинам лорда Лейтона.
