Желание было таким непреодолимым, что у него не хватило терпения дойти до кафе пешком и он вскочил в пролетку; обычно он не делал этого из бережливости. Несколько мгновений он простоял на улице перед дверьми. Вдруг ему пришло в голову, что она больше здесь не работает. В ужасе он вбежал в кафе и сразу же ее увидел. Он сел за ее столик, и она к нему подошла.
– Пожалуйста, чашку чая и булочку, – заказал он.
Слова застревали у него в горле. Он боялся заплакать.
– А я-то уж думала, что вы умерли, – сказала она.
Она улыбалась.
Улыбалась! По-видимому, она совсем забыла их ссору, которая не давала Филипу жить.
– Я решил, что вы мне напишете, если вам захочется меня видеть, – ответил он.
– Больше мне делать нечего, стану я письма писать!
Разве она могла сказать ему хоть одно ласковое слово? Филип проклинал судьбу, которая приковала его к такой женщине. Милдред пошла за чаем.
– Хотите, я присяду к вам на минутку? – спросила она, когда вернулась.
– Да.
– Где же вы были все это время?
– В Лондоне.
– Я подумала, что вы уехали на каникулы.
Отчего вы не приходили?
Филип смотрел на нее измученными, горящими глазами.
– Разве вы не помните, я ведь сказал, что мы никогда больше не увидимся?
– Тогда зачем вы пришли?
Казалось, Милдред хочет заставить его испить чашу унижения до дна, но, зная ее, он понимал, что она говорит наобум; она мучила его без всякого злого умысла. Он ничего не ответил.
– Разве это не было подло, шпионить за мной? А я-то верила, что вы джентльмен в полном смысле слова.
– Не будьте со мной такой жестокой, Милдред.
Я этого не вынесу.
– От вас прямо помрешь, ей-Богу! Никак я вас не разберу.
– Да все очень просто: я набитый дурак, полюбил вас без памяти, а вам, я знаю, на меня наплевать."
"– Будь вы джентльменом, вы бы пришли на другой день и попросили у меня прощения.
Она была безжалостна. Филип взглянул на ее шею и подумал, как хорошо было бы полоснуть по ней ножом, который Милдред ему подала. Он уже достаточно хорошо знал анатомию, чтобы сразу найти сонную артерию.
И в то же время ему так хотелось покрыть поцелуями ее бледное, узкое лицо.
– Если бы вы могли понять, как я вас люблю.
– Вы еще не попросили у меня прощения.
Он стал белее полотна. Она была уверена, что ни в чем не провинилась. Теперь она хотела видеть его унижение. А ведь он по натуре был человек гордый; на какой-то миг его охватило желание послать ее к черту, но он не посмел. Страсть делала его малодушным. Он готов был на что угодно, лишь бы ее видеть.
