– Орудие у них сильное, ничего не скажешь, а лобовая броня так себе. Миллиметров тридцать. Одну подбили, ходили смотреть.
Шмарев был младшим по званию, но опыт имел большой. К его мнению прислушивались.
– «Хуммель» – не главная опасность. Их немного, – продолжал младший лейтенант. – И размеры такие, что эту коробку не замаскируешь. Три метра в высоту и шесть в длину. Мы ее метров за семьсот со второго снаряда подбили. А вот «пантеры» – кошки опасные. Да и противотанковые 75-миллиметровки еще те «гадюки». В траве замаскируют, если зевнешь, то амба.
Бьют в яблочко.
Ничего особенно нового Тимофей не рассказал. Но посидеть, обменяться мнениями было полезно. Вспомнили, как воевали с «пантерой».
– Спасибо минометчикам, – рассказывал Зацепин. – Оглушили экипаж, помогли нам приблизиться и уделать «кошку».
Карелин свое мнение не навязывал, слушал товарищей. Однако насчет «пантеры» заявил:
– Прицельность очень точная. Не вздумайте в одиночку приближаться. Особенно если укрыться негде. «Пантера» своей пятиметровой пушкой «тридцатьчетверку» за полтора километра насквозь прошибает.
А нам только с флангов обходить да из укрытий действовать.
– Все же одну мы уделали, – сказал Зацепин. – Правда, экипаж Вани Евсеева целиком потеряли. Сгорела машина, хоронить некого было.
Затем разговор перешел на жизнь в тылу. Из всех четвертых офицеров сумел побывать дома Тимофей Шмарев. После тяжелого ранения дали пятнадцать дней отпуска вместе с дорогой.
– До Ростова шесть дней добирался, – рассказывал он.
– Составы переполнены, люди на поручнях висят, а кто и на крышу взбирается. Пошел к коменданту, а он как шальной от недосыпа. Глаза красные, кричит: «Куда я вас всех распихаю? Полстраны из эвакуации возвращается».
– Тебе-то хоть помог, крыса тыловая? – спросил Саня Зацепин.
– Да не крыса он, – отмахнулся Тимофей. – Воевал, пальцы на правой руке отчекрыжило, вот его комендантом и назначили. Помог он мне. Я ему часы подарил, про семью рассказал.
– Ну и как Ростов?
– Развалины, мост понтонный.
Бабка меня увидела, заплакала, следом за ней сынишка. И я не выдержал, слезу пустил. Обнялись все втроем и плачем.
– Тяжело живут люди?"
"– Не то слово. Мои в подвале комнатушку занимают, чуть больше кладовки. Хоть и юг, а в феврале холодрыга, ветрище. Печку кое-как из кирпичей слепили, топят разным хламом, а на окошке лед не тает. Бабка супу сварила, три ложки тушенки в него бросила. Не суп, а мутная водица. Я ей говорю, не жалей, кидай всю банку.
